Как сделать маску козлёнка своими руками

 ?  Муравьи и минуты

Добрый день.
Вот всё, что осталось у меня в голове:

В юности мне муравьи приносили на спинах минуты Каждый по сотне, но я говорил им: Эй поскорее. Сотня минут - это целое лето. Лето - это целая жизнь. ………………………………………… Позже, когда наступила пора …. ………………………………………… ………………………………………… ………………………………………… Нёс муравей одну лишь минуту Но полноценную, ёмкую круглую. И это прошло ………………………………………… ………………………………………… Теперь муравьи не приносят - уносят на спинах минуты

Может кто-нибудь знает полностью текст и кто автор.
Наталия
13 ноября 2010

 ?  Лохвицкая?..

Приветствую Вас, уважаемый Виктор!
Моя мама (ей сейчас исполнилось 100 лет) знакома с поэзией прошлого и позапрошлого века и до сих пор читает стихотворения многих авторов тех лет. (Мережковский "Сакья Муни", Саша Чёрный, Апухтин "Сумашедший" и т.д.). Но одно стихотворение, которое начинается так: "Начало ждете Вы? Вы, кажется хотите…", она считает, что его написала Лохвицкая. Но я не нашла его среди её стихотворений. Не будете ли Вы так любезны (если сможете) помочь мне разобраться в этом вопросе. С уважением и признательностью.
Ирина (30 октября 2010).

Начало ждете Вы. Вы, кажется, хотите, Чтоб я Вам что-нибудь веселое прочла? Но очень Вас прошу - немножко подождите. Я всё ещё в себя как-будто не пришла. Сегодня что-то я совсем не в настроении. Боюсь, что у меня не выйдет ничего. Я далека от Вас сейчас, от пения. Ах, Боже мой, сейчас я встретила его!

Отправляю Вам начало этого стихотворения. Мама помнит его и дальше, но, может быть, этого достаточно?

 ?  «Я помню осиновый хутор». Твардовский

У Твардовского есть стихотворение 1927 года, посвящённое матери и начинающееся такими строками:

Я помню осиновый хутор И детство - разбегом коня… Я помню, ты каждое утро, Корову пасла за меня. Покуда я спал, улыбаясь, С сухим армяком в головах, Ты - тихая и простая - Корову кормила в кустах… Ногами росу обсыпала, Сбирала грибы на заре…

Помогите найти полный текст!

В. П. (28.04.2010)

 !/?  «По ночам звучит тревожный кашель»

Здравствуйте, Виктор! Помогите восстановить автора стихотворения о матери. Слова такие:

По ночам звучит тревожный кашель. Старенькая женщина слегла. Много лет она в квартире нашей одиноко в комнатке жила. Письма получала очень редко и тогда, не замечая нас, все ходила и шептала:«Детки, вам ко мне собраться хоть бы раз». и т.д.

Если сможете, помогите. Очень нравится стихотворение, знаю давно, почти с детства, а автора не помню. С уважением,

Ольга Ивановна П------на (14 марта 2010) Это стихотворение Аалы Токомбаева (1904 - 1988), известного киргизского поэта. Правда, названия его пока найти не удалось (в интернете есть несколько вариантов). Книги Токомбаева должны быть в библиотеках, - он очень много издавался в советское время. По ночам звучит надрывный кашель, Старенькая женщина слегла. Много лет она в квартире нашей Одиноко в комнате жила. Письма были, только очень редко. И тогда, не замечая нас, Всё ходила и шептала: «Детки, Вам ко мне собраться бы хоть раз. Ваша мать согнулась, поседела, Что ж поделать - старость подошла. Как бы хорошо мы посидели Рядышком у этого стола. Вы под этот стол пешком ходили, Песни пели часто до зари, А теперь разъехались, уплыли. Вот поди же, всех вас собери». Заболела мать, и той же ночью Телеграф не уставал кричать: «Дети, срочно, только очень срочно, Приезжайте, заболела мать!» Из Одессы, Таллинна, Игарки, Отложив до времени дела, Дети собрались, да только жалко - У постели, а не у стола. Гладили морщинистые руки, Мягкую серебряную прядь. Для чего же дали вы разлуке Так надолго перед нею стать? Мать ждала вас в дождь и в снегопады. Тягостны бессонницы ночей. Разве горя дожидаться надо, Чтоб приехать к матери своей? Неужели только телеграммы Привели вас к скорым поездам? Слушайте! Все, у кого есть мама, Приезжайте к ней без телеграмм!

 ?  «Декабрь 1966 года»

Здравствуйте, Виктор!
С детства помню стихи, но в интернете найти их не могу, так что возможно и текст перевираю немного, и автора не знаю. Надеюсь, поможет кто-нибудь из читателей Вашего сайта. Называется, кажется, «Декабрь 1966 года».

Была зима и падал снег невесело. В тот год он таял, не укрыв земли. Суровый гроб Солдата Неизвестного В Москве по главной улице везли. Остановились пешеходы, замерли, Как будто испугавшись старшины. Притихли даже озорные самые Мальчишки, не видавшие войны. Сквозь музыку, звучавшую торжественно, Тревожно плыли ружья и венки. И плакали у тротуаров женщины, В руках сжимая мокрые платки. И вдруг одна из них как вскрикнет голосно, Разбился горя тоненький сосуд, И мир качнулся в бабьем крике: Господи! Не моего ли Ванечку везут?! Трамвай остановился у Тишинки, И скрипнули машины тормоза. И набежали строгие слезинки На ставшие незрячими глаза… Какой-то оператор киностудии Через толпу спешил, как на пожар. А на лафете грозного орудия Простой солдат в бессмертие въезжал. И может быть не женщина так горестно Вслед причитала несколько минут, А вся Россия выдохнула: Господи! Не моего ли Ванечку везут?!

Буду очень благодарна, если поможете узнать автора и исправить возможные ошибки.
С уважением,

Татьяна Д------ва (17 января 2010).

 ?  «Есть в Пловдиве холм суровый»

Здравствуйте! Подскажите, если сможете! Кому принадлежат эти строки:

Есть в Пловдиве холм суровый, как сделать маску козлёнка своими руками Он памятником богат. На нем двадцатиметровый курносый стоит солдат. Крутая к нему дорожка, Спросил я болгар о нем. Так это стоит Алешка! Сказали как о живом Г--я Алексей (29 декабря 2009)

 ?  Анненский. «Одной звезды я повторяю имя»

Здравствуйте. Есть просьба, может я получу помощь в моём вопросе. Как правило, поэт посвящает свою лирику кому-то конкретно, не всегда, но часто. У И. Анненского чудесное стихотворение «Среди миров». Хочется узнать, было ли это стихотворение посвящено конкретной женщине, если да, то немного об этой истории. Спасибо.

Luba Z----va

(25 сентября 2009)

 !/?  Межиров. «…у шестого кола»

Извините за беспокойство!

На вашем сайте есть прекрасное стихотворение Межирова «Коммунисты, вперёд!». Там есть, в частности, такие слова: «И не встать под огнем у шестого кола». Не знаете ли вы, что имеется в виду под «шестым колом»? Искал, но нигде не могу найти. Или, как связаться с Межировым?

С уважением, Джозеф С-------вич.

(21.05.2009) Межиров умер 22 мая 2009, так что вопрос о контакте отпал.
Но вариант ответа (найденный с помощью работников Виртуальной справки) был предложен Джозефу.
…Но что же всё-таки имел в виду Александр Петрович?

 ?  Помогите установить автора!

Я - Светлана Третьяк, живу в г. Краснодаре, Россия.

Ещё в детстве я с мамой по-памяти учила стихотворение, которое мне запомнилось на всю жизнь. Его выучила и моя дочь, а теперь мы учим внучку. Но, к сожалению, мы не знаем автора. Предположительно - это Юлия Друнина, но я не уверена. Если это возможно, помогите, пожалуйста, установить автора.

Вот текст стихотворения, я не уверена в знаках препинания и написании, так я его запомнила.

Мне кажется, мама говорила, что оно называется «Кукла».

С уважением, Светлана.

Кукла (?)

С утра немецкие солдаты Угнали маму со двора, Совсем одна под крышей хаты Осталась девочка с утра. Она запомнила едва ли, Как ночью немцев принесло, Как страшно женщины кричали, А к утру вымерло село. Котёнка за уши таская Возилась девочка в углу, И кукла, кукла городская Сидела рядом, на полу, Её, красотку в платье тонком, В оборках, с ног до головы, Отец, на зависть всем девчонкам, Привёз наверно из Москвы! Итак, о немцах в день весенний забыла девочка давно. Как вдруг они ворвались в сени, прикладом вышибли окно, Как волки рыскали по хате, хвалясь награбленным добром, Содрали простыню с кровати, Сундук взломали топором, Потом пошли, окончив дело. Один, берясь уже за дверь, Вернулся. Девочка глядела, Ждала, ну что же он теперь? Когда по солнечному полу Вином и злобой распалён Он к ней шагнул, большой, тяжёлый, И хрипло выругался он - Лишь крепче стиснули ручонки Кудрявый кукольный парик… Был крик, по-заячьему тонкий, Ребячий крик, последний крик. И стало тихо. Билась в хате Большая муха о стекло. На косы куклы и на платье Немного крови натекло. Но немец взял её обратно, И сунул в глубину мешка. Затем от вытер аккуратно, До блеска лезвие штыка, И вышел, худенькое тело толкнув нетвёрдою ногой. И как бы я тогда хотела Быть рядом, с маленькой, с тобой, Чтоб ты могла прижаться к маме, А я, не помня ничего, Могла хоть голыми руками Убить его, убить его! (8 мая 2009) Провёл, какое сумел, исследование. Вроде бы, это - не Юлия Друнина. Кто же?

 ?  О стихах и песнях Левитанского

Здравствуйте, уважаемый автор сайта Юрия Давыдовича Левитанского!

Вам пишет одна из поклонниц творчества поэта. Обращаюсь к Вам по такому вопросу. Сама я давно пишу стихи и песни. С моим творчеством можно ознакомиться на сайте -----.ru (автор - Светлана Г-------ва).

Читая Юрия Левитанского, я помимо своей воли вижу музыку в его стихах. Сейчас много говорится об авторских правах, о том, что нужно согласие поэта (или его наследников) на написание песен на чужие стихи. Буду очень благодарна, если Вы подскажете мне, как регулируются эти вопросы и куда мне обратиться, чтобы получить согласие писать песни на стихи Юрия Левитанского? Песня на стихи «Всего и надо…» сложилась у меня само собой, и мне хочется работать над ней, чтобы она звучала…

Надеюсь на ответ. Извините, если я обращаюсь не по адресу.

Заранее благодарна. С уважением, Светлана.

(17.04.2008) Знаю об этом в общих неопределённых чертах. Самому было бы интересно услышать обо всем от знающих людей. Буду рад любой информации, ссылкам по этой теме.

 ?  Вопрос о господине Кострове

Моё почтение читающему эти строки!

Пишу Вам по просьбе одной Дамы средних лет, не имеющей интернета и желающей написать письмо Владимиру Андреевичу Кострову.

К сожалению, точный и-майл Господина Кострова мне неизвестен, нашёл в интернете лишь этот адрес.

Пожалуйста, сообщите мне о правильности или неправильности адреса и, если это возможно, о электронном адресе господина Кострова.

С уважением, Юлиус, Таллинн, Эстония.

(09.01.2008)

 ?  Андрей Дементьев

Здравствуйте!

Хотел бы написать письмо Андрею Дементьеву.

Можете помочь с адресом?

С уважением - Владимир Иванович С---нко (композитор).

(29.12.2007)

 ?  Велимир Хлебников. «Призраки»

Ознакомилась с вашим сайтом, и очень довольна. Я искала информацию о Велимире Хлебникове (это мой любимый поэт), в частности стихотворение «Призраки», но ни на вашем сайте, ни в полном объеме (только сокращения) в сети не нашла. Молгли бы вы мне чем-нибудь помочь?

Виктория Сл---на.

(04.12.2007)

 !  Анненский Иннокентий. Стихотворения:

Осень

Ещё лилии

Бронзовый поэт

Двойник

То и Это

Колокольчики

Осень

................... Не било четырёх… Но бледное светило Едва лишь купола над нами золотило, И, в выцветшей степи туманная река, Так плавно двигались над нами облака, И столько мягкости таило их движенье, Забывших яд измен и муку расторженья, Что сердцу музыки хотелось для него… Но снег лежал в горах, и было так мертво, И оборвали в ночь свистевшие буруны Меж небом и землёй протянутые струны… А к утру кто-то нам, развеяв молча сны, Напомнил шёпотом, что мы осуждены. Гряда не двигалась и точно застывала, Ночь надвигалась ощущением провала…

Ещё лилии

Когда под чёрными крылами Склонюсь усталой головой, И молча смерть погасит пламя В моей лампаде золотой… Коль, улыбаясь жизни новой, И из земного жития Душа, порвавшая оковы, Уносит атом бытия, - Я не возьму воспоминаний Утех любви пережитых, Ни глаз жены, ни сказок няни, Ни снов поэзии златых, Цветов мечты моей мятежной Забыв минутную красу, Одной лилеи белоснежной Я в лучший мир перенесу И аромат, и абрис нежный.

Бронзовый поэт

На синем куполе белеют облака, И чётко ввысь ушли кудрявые вершины, Но пыль уж светится, а тени стали длинны, И к сердцу призраки плывут издалека. Не знаю, повесть ли была так коротка, Иль я не дочитал последней половины?.. На бледном куполе погасли облака, И ночь уже идёт сквозь чёрные вершины… И стали - и скамья и человек на ней В недвижном сумраке тяжеле и страшней. Не шевелись - сейчас гвоздики засверкают, Воздушные кусты сольются и растают, И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнёт, С подставки на траву росистую спрыгнёт.

Двойник

Не я, и не он, и не ты, И то же, что я, и не то же: Так были мы где-то похожи, Что наши смешались черты. В сомненьи кипит ещё спор, Но, слиты незримой четою, Одной мы живём и мечтою, Мечтою разлуки с тех пор. Горячешный сон волновал Обманом вторых очертаний, Но чем я глядел неустанней, Тем ярче себя ж узнавал. Лишь полога ночи немой Порой отразит колыханье Моё и другое дыханье, Бой сердца и мой и не мой… И в мутном круженьи годин Всё чаще вопрос меня мучит: Когда наконец нас разлучат, Каким же я буду один?

То и Это

Ночь не тает. Ночь как камень. Плача, тает только лёд, И струит по телу пламень Свой причудливый полёт. Но лопочут даром, тая, Ледышки на голове: Не запомнить им, считая, Что подушек только две. И что надо лечь в угарный, В голубой туман костра, Если тошен луч фонарной На скользоте топора. Но отрадной до рассвета Сердце дрёмой залито, Всё простит им… если это Только Это, а не То.

Колокольчики

Глухая дорога.
Колокольчик в зимнюю ночь рассказывает путнику свадебную историю. Динь-динь-динь, Дини-дини… Дидо Ладо, Дидо Ладо, Лиду диду ладили, Дида Лиде ладили, - Ладили, не сладили, Лиду надосадили. День делали, Да день не делали, Дела не доделали, Головы-то целы ли? Ляду дида надо ли - Диду баню задали. Динь-динь-динь, дини-динь… Колоколы-балаболы, Колоколы-балаболы, Накололи, намололи, Дале боле, дале бале… Накололи, намололи, Колоколы-балаболы. Лопотуньи налетали, Болмоталы навязали, Лопотали-хлопотали, Лопотали, болмотали, Лопоталы поломали. Динь! Ты бы, дид, не зеньками, Ты бы, диду, деньгами… Деньгами, деньгами… Долго ли, не долго ли, Лиде шубу завели… Холили - не холили, Волили - неволили, Мало ль пили, боле лили. Дида Ладу золотили. Дяди ли, не дяди ли, Ладили - наладили… Ой, пила, пила, пила, Диду пива не дала: Диду Лиду надобе, Ляду дида надобе, Ой, динь, динь, динь-дини, дини, дини-динь, Деньги дида милые, А усы-то сивые… Динь! День. Дан вам день… Долго ли вы там? Мало было вам? Вам? Дам По губам. По головам Дам. Буби-буби-бубенцы ли, Мы ли ныли, вы ли ныли, Бубенцы ли, бубенцы ли… День, дома бы день, День один… Колоколы-балаболы, Мало лили, боле пили, Балаболы потупили… Бубенцы-бубенчики, Малые младенчики, Болмоталы вынимали, Лопоталы выдавали, Лопотали, лопотали… Динь… Колоколы-балаболы… Колоколы-балаболы… Анненский И. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Асадов Эдуард. Стихотворения:

Кристина

Не бейте детей!

В лесном краю

О том, чего терять нельзя

Зарянка

Дым отечества

Кристина

Влетела в дом упругим метеором И от порога птицею - ко мне, Смеясь румянцем, зубками и взором, Вся в юности, как в золотом огне. Привычно на колени забралась: - Вон там девчонки спорят за окошком! Скажи мне: есть космическая связь? И кто добрей: собака или кошка?! Я думаю, я мудро разрешаю И острый спор, и вспыхнувший вопрос, А сам сижу и восхищённо таю От этих рук, улыбок и волос. Подсказываю, слушаю, разгадываю Её проблем пытливых суету И неприметно вкладываю, вкладываю В её сердчишко ум и доброту. Учу построже к жизни приглядеться, Не все ведь в мире песни хороши. И сам учусь распахнутости сердца И чистоте доверчивой души. Всё на земле имеет осмысленье: Печали, встречи, радости борьбы, И этой вот девчонки появленье, А если быть точнее, то явленье Мне был как перст и высший дар судьбы. Бегут по свету тысячи дорог. Не мне прочесть все строки этой повести, Не мне спасти её от всех тревог, Но я хочу, чтоб каждый молвить мог, Что в этом сердце всё живёт по совести! Пусть в мире мы не боги и не судьи, И всё же глупо жить, чтобы коптеть, Куда прекрасней песней прозвенеть, Чтоб песню эту не забыли люди. И в этом свете вьюги и борьбы, Где может разум попирать невежда, Я так тебе хочу большой судьбы, Мой вешний лучик, праздник и надежда! И я хотел бы, яростно хотел В беде добыть тебе живую воду, Стать мудрой мыслью в многодумье дел И ярким светом в злую непогоду! И для меня ты с самого рожденья Не просто очень близкий человек, А смысл, а сердца новое биенье, Трудов и дней святое продолженье - Живой посланник в двадцать первый век! Темнеет… День со спорами горячими Погас и погрузился в темноту… И гном над красновидовскими дачами Зажёг лимонно-жёлтую луну. В прихожей дремлют: книжка, мячик, валенки, Мечты зовут в далёкие края. Так спи же крепко, мой звоночек маленький, Мой строгий суд и песенка моя… И я прошу и небо, и долины, Молю весь мир сквозь бури и года: Пусть над судьбой Асадовой Кристины, Храня от бед, обманов и кручины, Горит всегда счастливая звезда!

Не бейте детей!

Не бейте детей, никогда не бейте! Поймите, вы бьёте в них сами себя, Неважно, любя их иль не любя, Но делать такого вовек не смейте! Вы только взгляните: пред вами - дети, Какое ж, простите, геройство тут?! Но сколько ж таких, кто жестоко бьют, Вложив чуть не душу в тот чёрный труд, Заведомо зная, что не ответят! Кричи на них, бей! А чего стесняться?! Ведь мы ж многократно сильней детей! Но если по совести разобраться, То порка - бессилье больших людей! И сколько ж порой на детей срывается Всех взрослых конфликтов, обид и гроз. Ну как же рука только поднимается На ужас в глазах и потоки слёз?! И можно ль распущенно озлобляться, Калеча и душу, и детский взгляд, Чтоб после же искренно удивляться Вдруг вспышкам жестокости у ребят. Мир жив добротою и уваженьем, А плётка рождает лишь страх и ложь. И то, что не можешь взять убежденьем - Хоть тресни - побоями не возьмёшь! В ребячьей душе всё хрустально-тонко, Разрушим - вовеки не соберём. И день, когда мы избили ребёнка, Пусть станет позорнейшим нашим днём! Когда-то подавлены вашей силою, Не знаю, как жить они после будут, Но только запомните, люди милые, Они той жестокости не забудут. Семья - это крохотная страна. И радости наши произрастают, Когда в подготовленный грунт бросают Лишь самые добрые семена!

В лесном краю

Грозою до блеска промыты чащи, А снизу, из-под зелёных ресниц, Лужи наивно глаза таращат На пролетающих в небе птиц. Гром, словно в огненную лису, Грохнул с утра в горизонт багряный, И тот, рассыпавшись, как стеклянный, Брызгами ягод горит в лесу. Ёжась от свежего ветерка, Чуть посинев, крепыши маслята, Взявшись за руки, как ребята, Топают, греясь, вокруг пенька! Маленький жук золотою каплей Висит и качается на цветке, А в речке на длинной своей ноге Ива нахохлилась, будто цапля, Дремлет, лесной ворожбой объята… А мимо, покачиваясь в волнах, Пунцовый воздушный корабль заката Плывёт на распущенных парусах… Сосны беседуют не спеша. И верю я твёрже, чем верят дети, Что есть у леса своя душа, Самая добрая на планете! Самая добрая потому, Что, право, едва ли не всё земное, Вечно живущее под луною Обязано жизнью своей ему! И будь я владыкой над всей планетой, Я с детства бы весь человечий род Никак бы не меньше, чем целый год, Крестил бы лесной красотою этой! Пусть сразу бы не было сметено Всё то, что издревле нам жить мешало, Но злобы и подлости всё равно Намного бы меньше на свете стало! Никто уж потом не предаст мечту И веру в светлое не забудет, Ведь тот, кто вобрал в себя красоту, Плохим человеком уже не будет!

О том, чего терять нельзя

Нынче век электроники и скоростей. Нынче людям без знаний и делать нечего. Я горжусь озареньем ума человечьего, Эрой смелых шагов и больших идей. Только, видно, не всё идеально в мире, И ничто безнаказанно не получается: Если рамки в одном становятся шире, То в другом непременно, увы, сужаются. Чем глазастей радар, чем хитрей ультразвук И чем больше сверхмощного и сверхдальнего, Тем всё меньше чего-то наивно-тайного, Романтически-сказочного вокруг. Я не знаю, кто прав тут, а кто не прав, Только что-то мы, видно, навек спугнули. Сказка… Ей неуютно в ракетном гуле, Сказке нужен скворечник и шум дубрав. Нужен сказке дурман лугового лета, Стук копыт, да мороз с бородой седой, Да сверчок, да ещё чтоб за печкой где-то Жил хоть кроха, а всё-таки домовой… Ну а мы, будто в вихре хмельного шквала, Всё стремимся и жить и любить быстрей. Даже музыка нервной какой-то стала, Что-то слишком визгливое слышится в ней! Пусть река - не ожившая чья-то лента, И в чащобах не прячутся колдуны. Только людям нужны красивые сны, И Добрыни с Алёнушками нужны, И нельзя, чтоб навеки ушла легенда. Жизнь скучна, обнажённая до корней, Как сверх меры открытая всем красавица. Ведь душа лишь тогда горячо влюбляется, Если тайна какая-то будет в ней. Я - всем сердцем за технику и прогресс! Только пусть не померкнут слова и краски, Пусть хохочет в лесах берендеевский бес, Ведь экстракт из хвои не заменит лес, И радар никогда не заменит сказки!

Зарянка

С вершины громадной сосны спозаранку Ударил горячий, весёлый свист. То, вскинувши клюв, как трубу горнист, Над спящей тайгою поёт зарянка. Зарянкой зовётся она не зря: Как два огонька и зимой, и летом На лбу и груди у неё заря Горит, не сгорая, багряным цветом. Над чащей, где нежится тишина, Стеклянные трели рассыпав градом, - Вставайте, вставайте! - звенит она. - Прекрасное - вот оно, с вами рядом! В розовой сини - ни бурь, ни туч, Воздух, как радость, хмельной и зыбкий. Взгляните, как первый весёлый луч Бьётся в ручье золотою рыбкой. А слева в нарядах своих зелёных Цветы, осыпанные росой, Застыли, держа на тугих бутонах Алмазно блещущие короны И чуть смущаясь своей красой! А вон, посмотрите, как свежим утром Речка, всплеснув, как большой налим, Смеётся и бьёт в глаза перламутром То красным, то синим, то золотым! И тотчас над спящим могучим бором, Как по команде, со всех концов Мир отозвался стозвонным хором Птичьих радостных голосов. Ветер притих у тропы лесной, И кедры, глаза протерев ветвями, Кивнули ласково головами: - Пой же, заряночка! Пей же, пой! Птицы в восторге. Да что там птицы! Старый медведь и ворчун барсук, Волки, олени, хорьки, лисицы Стали, не в силах пошевелиться, И поражённо глядят вокруг. А голос звенит горячо и смело, Зовя к пробужденью, любви, мечте. Даже заря на пенёк присела, Заслушавшись песней о красоте. Небо застыло над головой, Забыты все битвы и перебранки, И только лишь слышится: - Пой же, пой! Пой, удивительная зарянка! Но в час вдохновенного озаренья В жизни художника и певца Бывает такое порой мгновенье, Такое ярчайшее напряженье, Где сердце сжигается до конца. И вот, как в кипящем водовороте, Где песня и счастье в одно слились, Зарянка вдруг разом на высшей ноте Умолкла. И, точно в крутом полёте, Как маленький факел упала вниз. А лес щебетал и звенел, ликуя, И, может, не помнил уже никто О сердце, сгоревшем дотла за то, Чтоб миру открыть красоту земную… Сгоревшем… Но разве кому известно, Какая у счастья порой цена? А всё-таки жить и погибнуть с песней - Не многим такая судьба дана!

Дым отечества

Как лось охрипший, ветер за окошком Ревёт и дверь бодает не щадя, А за стеной холодная окрошка Из рыжих листьев, града и дождя. А к вечеру - ведь есть же чудеса - На час вдруг словно возвратилось лето. И на посёлок, рощи и леса Плеснуло ковш расплавленного света. Закат мальцом по насыпи бежит, А с двух сторон, в гвоздиках и ромашках, Рубашка-поле, ворот нараспашку, Переливаясь, радужно горит. Промчался скорый, рассыпая гул, Обдав багрянцем каждого окошка. И рельсы, словно «молнию»-застёжку, На вороте со звоном застегнул. Рванувшись к туче с дальнего пригорка, Шесть воронят затеяли игру. И тучка, как трефовая шестёрка, Сорвавшись вниз, кружится на ветру. И падает туда, где, выгнув талию И пробуя поймать её рукой, Осина пляшет в разноцветной шали, То дымчатой, то красно-золотой. А рядом в полинялой рубашонке Глядит в восторге на весёлый пляс Дубок-парнишка, радостный и звонкий, Сбив на затылок пегую кепчонку, И хлопая в ладоши, и смеясь. Два барсука, чуть подтянув штаны И, словно деды, пожевав губами, Накрыли пень под лапою сосны И, «тяпнув» горьковатой белены, Закусывают с важностью груздями. Вдали холмы подстрижены косилкой, Топорщатся стернёю там и тут, Как новобранцев круглые затылки, Что через месяц в армию уйдут. Но тьма всё гуще снизу наползает, И белка, как колдунья, перед сном Фонарь луны над лесом зажигает Своим багрово-пламенным хвостом. Во мраке птицы словно растворяются. А им взамен на голубых крылах К нам тихо звёзды первые слетаются И, размещаясь, ласково толкаются На проводах, на крышах и ветвях. И у меня такое ощущенье, Как будто бы открылись мне сейчас Душа полей и леса настроенье, И мысли трав, и ветра дуновенье, И даже тайна омутовых глаз… И лишь одно с предельной остротой Мне кажется почти невероятным: Ну как случалось, что с родной землёй Иные люди разлучась порой, Вдруг не рвались в отчаянье обратно?! Пусть так бывало в разные века. Да и теперь бывает и случается. Однако я скажу наверняка О том, что настоящая рука С родной рукой навеки не прощается! И хоть корил ты свет или людей, Что не добился денег или власти, Но кто и где действительное счастье Сумел найти без Родины своей?! Всё что угодно можно испытать: И жить в чести, и в неудачах маяться, Однако на Отчизну, как на мать, И в смертный час сыны не обижаются! Ну вот она - прекраснее прекрас, Та, с кем другим нелепо и равняться, Земля, что с детства научила нас Грустить и петь, бороться и смеяться! Уснул шиповник в клевере по пояс, Зарницы сноп зажёгся и пропал, В тумане где-то одинокий поезд, Как швейная машинка, простучал… А утром дятла работящий стук, В нарядном первом инее природа, Клин журавлей, нацеленный на юг, А выше, грозно обгоняя звук, Жар-птица - лайнер в пламени восхода. Пень на лугу как круглая печать. Из-под листа - цыганский глаз смородины. Да, можно всё понять иль не понять, Всё пережить и даже потерять, Всё в мире, кроме совести и Родины! Асадов Э. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Асеев Николай. Стихотворения

В конце концов

Друзьям

Чернышевский

Дорога

Марш Будённого

Полярное путешествие

Гастев

Заржавленная лира

Россия издали

«Мы пили песни, ели зори»

Песня Андрия

В конце концов
(На мотив Р. Бёрнса)

В конце концов всё дело в том, что мы - как все до нас - умрём… Тим-там, тим-том! Матрос пьёт ром, больной пьёт бром, но каждый думает о том; ведь вот ведь дело в чём! Один умрёт, построив дом, другой - в чужом углу сыром… Тим-тим, там-том, тим-том! Один был прям, другой был хром, красавец - тот, а этот - гном; ведь вот ведь дело в чём! Один имел прекрасный слог, другой двух слов связать не мог, в грамматике был плох. Один умолк под общий плач, другого доконал палач: уж очень был горяч. А любопытно, чёрт возьми, что будет после нас с людьми, что станется потом? Какие платья будут шить, кому в ладоши будут бить?.. Тим-там, тим-там, тим-том! Открыть бы хоть один бы глаз, взглянуть бы хоть единый раз: что будет после нас?! Но это знать - напрасный труд, пустого любопытства зуд; ведь вот ведь дело в чём! Все семь всемирных мудрецов не скажут, что в конце концов… Тим-тим, тим-тим, тим-том!

Друзьям

Хочу я жизнь понять всерьёз: наклон колосьев и берёз, хочу почувствовать их вес, и что их тянет в синь небес, чтобы строка была верна, как возрождение зерна. Хочу я жизнь понять всерьёз: разливы рек, раскаты гроз, биение живых сердец - необъяснённый мир чудес, где, словно корпус корабля, безбрежно движется земля. Гляжу на перелёты птиц, на перемены ближних лиц, когда их время жжёт резцом, когда невзгоды жмут кольцом… Но в мире нет таких невзгод, чтоб солнца задержать восход. Не только зимних мыслей лёд меня остудит и затрёт, и нет, не только чувства зной повелевает в жизни мной, - я вижу каждодневный ход людских усилий и забот. Кружат бесшумные станки, звенят контрольные звонки, и, ставши очередью в строй, шахтёры движутся в забой, под низким небом чёрных шахт они не замедляют шаг. Пойми их мысль, вступи в их быт, стань их бессмертья следопыт! Чтоб не как облако прошли над ликом мчащейся земли, - чтоб были вбиты их дела медалью в дерево ствола. Безмерен человечий рост, а труд наш - меж столетий мост… Вступить в пролёты! Где слова, чтоб не кружилась голова? Склонись к орнаменту ковров, склонись к доению коров, чтоб каждая твоя строка дала хоть каплю молока! Как из станка выходит ткань, как на алмаз ложится грань, вложи, вложи в созвучья строк бессмертный времени росток! Тогда ничто, и даже смерть, не помешает нам посметь!

Чернышевский

Сто довоенных внушительных лет стоял Императорский университет. Стоял, положив угла во главу умов просвещенье и точность наук. Но точны ль пределы научных границ в ветрах перелистываемых страниц? Не только наука, не только зудёж, - когда-то здесь буйствовала молодёжь. Седые учёные в белых кудрях немало испытывали передряг. Жандармские шпоры вонзали свой звон в гражданские споры учёных персон. Фельдъегерь, тех споров конца не дождав, их в тряской телеге сопровождал. И дальше, за шорох печористых рек, конвойным их вёл девятнадцатый век. Но споров тех пылких обрывки, обмылки летели, как эхо, обратно из ссылки. И их диссертаций изорванных клочья, когда ещё ты не вставал, пролетарий, над синими льдами, над царственной ночью, над снами твоими, кружась, пролетали. Казалось бы - что это? Парень-рубаха, начитанник Гегеля и Фейербаха, не ждя для себя ни наград, ни хваленья, встал первым из равных на кряж поколенья. Да кряж ли? Смотрите - ведь мёртвые краше того, кто цепями прикован у кряжа, того, кто, пятой самолюбье расплющив, под серенькой русского дождика хлющей стоит, объярмован позорной доскою, стоит, нагружён хомутовой тоскою. Дорога плохая, погода сырая… Вот так и стоит он, очки протирая, воды этой тише, травы этой ниже, к бревну издевательств плечо прислонивши… Сто довоенных томительных лет стоял Императорский университет. На север сея, стоял, и на юг умов просвещенье и точность наук. С наукой власть пополам поделя, хранили его тишину поделя… Студенты, чинной став чередой, входили в вылощенный коридор. По аудиториям шум голосов взмывал, замирал и сникал полосой. И хмурые своды смотрели сквозь сон на новые моды учёных персон. На длинные волосы, тайные речи, на косовороток подпольные встречи, на чёрные толпы глухим ноябрём, на росчерк затворов, на крики: «Умрём!» На взвитые к небу казацкие плети, на разноголосые гулы столетья, на выкрик, на высверк, на утренник тот, чьим блеском и время и песня цветёт!

Дорога

1 Мир широк и велик с пути полёта, но хвалит каждый кулик своё болото. Пускай и в земную треть гнездо куличье, хочу лететь - осмотреть земли величье. Дыши шумней, паровоз, - зима седая. Кружись, лесов хоровод, вниз оседая… Как быстро вдаль ни бежит твой путь, - он робок; глумясь, встают рубежи в крутых сугробах. Раскинулась широко страна - Расея, и в ней таких дураков не жнут, не сеют. Сто дней топочи конём - не сдаст пространство. Пора говорить о нём не так пристрастно. Как медленный сток ржи в амбарный запах, - замедленная жизнь обваливается на Запад. 2 Дорога была навек прочна, опрятна; винтами вилась наверх и шла обратно. Вся белая, без теней, ровна, как скатерть… И полз мурашом по ней мотор на скате. Теперь, воротясь назад, она воочию впивается мне в глаза и днём и ночью. Чем сможет чужая страна нам сердце трогать? Натянутая, как струна, звенит дорога. Не узенькою тропой - от речки в рощу: по этакой и слепой пройдёт на ощупь. С такой к рулю привыкать; здесь воз - помеха. По этой без грузовика не стоит ехать! На этой - кого ни встреть, не разоспится… И люди идут быстрей, и чаще спицы. 3 Чем ближе родные места, тем реже люди: «…Чем тише наша езда, тем дальше будем!» Замшелая мудрость лесов, колтун распутиц… Какое тебя колесо возьмёт распутать? И хватит ли лет полста твоей тощищи, чтоб гладью дорог-холстов был грунт расчищен? Товарищи и творцы, болото - шатко: скорей подвози торцы, грани брусчатку. Пусть там, где вилась морошка да голубица, асфальтовая дорожка в тень углубится. Пусть там, где лишь филин ухал во мгле трясины, шуршит хорошо и сухо прокат резины. Пусть каждому станет дорог, как голос близкий, гудок и знакомый шорох сквозь пыль и брызги. Чтоб нам бы не тише ехать вдаль, без задора - пусть всюду звучит, как эхо, зов Автодора!

Марш Будённого

С неба полудённого жара не подступи, конная Будённого раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат - сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку, - смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несётся конница рабочих и крестьян. Всё, что мелкой пташкою вьётся на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нём, - так растопчем всякую гадину конём. Никто пути пройдённого назад не отберёт, конная Будённого, армия - вперёд!

Полярное путешествие

Замёрзшей в реснице слезе лень скатиться, и - око кривое уколешь об острую зелень лоснящейся вороном хвои. Я сердце в стальную печать скую: умчаться на землю камчатскую, чтоб мысль о тебе покрасивела на мысах и лысинах Севера, чтоб смыло с качаемой палубы усталые милые жалобы, чтоб призраки скуки и старости от пара отстали на парусе. На море Берингово, на море Охотское я первый певучий, славучий поход скую; тобой заблиставшую песню умчать скую на сказочно странную землю камчатскую. Где леса не растут, где не греют простуд величавые Севера братья - друг осеньего дня, звероглазым родня, слёзы Севера еду собрать я. Мы здесь не за золотом, мы здесь не за соболем, мы мчались на выручку, на зов о погибели, мы песню замёрзшую из холода добыли, из солнца застывшего - мы полымя выбили. Мы, люди, преклоним колени, где лёд обольнули тюлени; и к призрачно белым медведям мы с хлебом и солью поедем; для вас, голубые песцы, мы вёсен везём образцы; и стаи внимательных белок узнают о сердца пробелах, когда, уезжая в Аляску, мы сядем в морскую коляску.

Гастев

Нынче утром певшее железо сердце мне изрезало в куски, оттого и мысли, может, лезут на стены, на выступы тоски. Нынче город молотами в ухо мне вогнал распевов костыли, чёрных лестниц, сумерек и кухонь чад передо мною расстелив. Ты в заре торжественной и трезвой, разогнавшей тленья тень и сон, хрипом этой песни не побрезгуй, зарумянь ей серое лицо! Я хочу тебя увидеть, Гастев, длинным, свежим, звонким и стальным, чтобы мне - при всех стихов богатстве - не хотелось верить остальным; Чтоб стеклом прозрачных и спокойных глаз своих, разрезами в сажень, ты застиг бы вешний подоконник (это на девятом этаже); Чтобы ты зарокотал, как желоб от бранчливых маевых дождей; чтобы мне не слышать этих жалоб с улиц, бьющих пылью в каждый день; Чтобы ты сновал не снов основой у машины в яростном плену; чтоб ты шёл, как в вихре лес сосновый, землю с небом струнами стянув!.. Мы - мещане. Стоит ли стараться из подвалов наших, из мансард мукой бесконечных операций нарезать эпоху на сердца? Может быть, и не было бы пользы, может, гром прошёл бы полосой, но смотри - весь мир свивает в кольца немотой железных голосов. И когда я забиваю в зори этой песни рвущийся забой, - нет, никто б не мог меня поссорить с будущим, зовущим за собой! И недаром этот я влачу гам чугуна и свежий скрежет пил: он везде к расплывшимся лачугам наводненьем песен подступил. Я тебя и никогда не видел, только гул твой слышал на заре, но я знаю: ты живёшь - Овидий горняков, шахтёров, слесарей! Ты чего ж перед лицом врага стих? Разве мы безмолвием больны? Я хочу тебя услышать, Гастев, больше, чем кого из остальных!

Заржавленная лира

1 Осень семенами мыла мили, облако лукавое блукало, рощи чёрноручье заломили, вдалеке заслушавшись звукала. Солнце шлялось целый день без дела. Было ль солнца что светлей и краше? А теперь - скулой едва прордело, и - закат покрылся в красный кашель. Синий глаз бессонного залива впился в небо полумёртвым взглядом. Сивый берег, усмехнувшись криво, с ним улёгся неподвижно рядом… Исхудавший, тонкий облик мира! Ты, как тень, безмочен и беззвучен, ты, как та заржавленная лира, что гремит в руках морских излучин. И вот - завод стальных гибчайших песен, и вот - зевот осенних мир так пресен, и вот - ревёт ветров крепчайших рёв… И вот - гавот на струнах всех дерёв! 2 Не верю ни тленью, ни старости, ни воплю, ни стону, ни плену: вон - ветер запутался в парусе, вон - волны закутались в пену. Пусть валится чаек отчаянье, пусть хлюпает хлябями холод - в седое пучины качанье бросаю тяжёлый стихов лот. А мы на волне покачаемся, посмотрим, что будет, что станет. Ведь мы никогда не кончаемся, мы - воль напряжённых блистанья!.. А если минутною робостью скуют нас сердца с берегами - вскипим! И над синею пропастью запляшем сухими ногами. 3 И, в жизнь окунувшийся разом, во тьму жемчуговых глубин, под шлемом стальным водолаза дыши, и ищи, и люби. Оксана! Жемчужина мира! Я, воздух на волны дробя, на дне Малороссии вырыл и в песню оправил тебя. Пусть по дну походка с развальцем, пусть сумрак подводный так сыр, но солнце опалом на пальце сияет на синий мир. А если не солнцем - медузой ты станешь во тьме голубой, - я все корабли поведу за бледным сияньем - тобой. 4 Тысячи вёрст и тысячи дней становятся всё видней… Тысячи душ и тысячи тел… Рой за роем героев взлетел. В голубенький небесный чепчик с прошивкой облачного кружевца одевшись, малый мир всё крепче зажать в ручонки землю тужится. А - старый мир сквозь мёртвый жемчуг угасших звёзд, что страшно кружатся, на малыша глядит и шепчет слова проклятия и ужаса.

Россия издали

Три года гневалась весна, три года грохотали пушки, и вот - в России не узнать пера и голоса кукушки. Заводы вёсен, песен, дней, отрите каменные слёзы: в России - вора голодней земные груди гложет озимь. Россия - лён, Россия - синь, Россия - брошенный ребёнок, Россию, сердце, возноси руками песен забубённых. Теперь там зори поднял май, теперь там груды чёрных пашен, теперь там - голос подымай, и мир другой тебе не страшен. Теперь там мчатся ковыли, и говор голубей развешан, и ветер пену шевелит восторгом взмыленных черешен. Заводы, слушайте меня - готовьте пламенные косы: в России всходят зеленя и бредят бременем покоса! Мы пили песни, ели зори и мясо будущих времён. А вы - с ненужной хитростью во взоре сплошные тёмные Семёновы. Пусть краб - летописец поэм, пусть ветер - вишневый и вешний. «А я его смачно поем, пурпурные выломав клешни!» Привязанные к колесу влачащихся дней и событий, чем бить вас больней по лицу, привыкших ко всякой обиде? О, если бы ветер Венеции, в сплошной превратившийся вихрь, сорвав человечий венец их, унёс бы и головы их! О, если б немая кета (не так же народ этот нем ли?) с лотков, превратившись в кита, плечом покачнула бы землю! Окончатся праздные дни… И там, где титаны и хаос, смеясь, ради дальней родни, прощу и помилую я вас. Привязанных же к колесу, прильнувших к легенде о Хаме, - чем бить вас больней по лицу, как только не злыми стихами?! Дул ли ветер не в лето тёплый или встала иная чара, что опять над шипучей Гоплой человечья лютая свара? Валом валятся в небе тучи, закипает дождь на осине, - это хвост ударяет щучий, пробиваясь сквозь шерешь синий; Это вновь на пирушке Попель у дому, у домови Пяста, на века загулял и пропил дорогие княжие яства. Восставай, Земовит, из нови на свои весёлые ноги, оброни с величанной брови, что тебе обещали боги. Гопла (Гопло) - озеро недалеко от г. Гнезно - древней столицы Польши.
Шерешь - молодой утренний ледок на лужах при первом морозце.
Попель - легендарный польский князь.
Пяст - легендарный родоначальник польской королевской династии.
Земовит - сын Пяста, первый представитель династии, правивший в 870-890 годах.

Песня Андрия

Раскосое желтоволосое чучело Фыркало на меня, буркалы пучило. Как стояли лыцари под Дубном, Ой, смерть! Помолкали полковые трубы, Ой, смерть! Заунывным ты дрожала бубном, Ой, смерть! Отуманью занемляла губы, Смерть, смерть! Не на двадцать вёсен сердце билось, Ой, смерть! Не на двадцать ходенём ходило, Ой, смерть! А и вот она лихая хилость, Ой, смерть! А и вот казацкая могила, Смерть, смерть! Ты не дуй мне в очи, ветер Божий, Ой, смерть! Не гони в лицо истому злую, Ой, смерть! Как паду под чучельной рогожей, Ой, смерть! Мёртвым усом землю поцелую, Смерть, смерть! Асеев Н. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Багрицкий Эдуард. Стихотворения

Ночь

Птицелов

Гимн Маяковскому

Ночь

Уже окончился день, и ночь Надвигается из-за крыш… Сапожник откладывает башмак, Вколотив последний гвоздь. Неизвестные пьяницы в пивных Проклинают, поют, хрипят, Склерозными раками, жёлчью пивной Заканчивая день… Торговец, расталкивая жену, Окунается в душный пух, Свой символ веры - ночной горшок Задвигая под кровать… Москва встречает десятый час Перезваниванием проводов, Свиданьями кошек за трубой, Началом ночной возни… И вот, надвинув кепи на лоб И фотогеничный рот Дырявым шарфом обмотав, Идёт на промысел вор… И, ундервудов траурный марш Покинув до утра, Конфетные барышни спешат Встречать героев кино. Антенны подрагивают в ночи От холода чуждых слов; На циферблате десятый час Отмечен косым углом… Над столом вождя - телефон иссяк, И зелёное сукно, Как болото, всасывает в себя Пресспапье и карандаши… И только мне десятый час Ничего не приносит в дар: Ни чая, пахнущего женой, Ни пачки папирос. И только мне в десятом часу Не назначено нигде - Во тьме подворотни, под фонарём - Заслышать милый каблук… А сон обволакивает лицо Оренбургским густым платком; А ночь насыпает в мои глаза Голубиных созвездий пух. И прямо из прорвы плывёт, плывёт Витрин воспалённый строй: Чудовищной пищей пылает ночь, Стеклянной наледью блюд… Там всходит огромная ветчина, Пунцовая, как закат, И перистым облаком влажный жир Её обволок вокруг. Там яблок румяные кулаки Вылазят вон из корзин; Там ядра апельсинов полны Взрывчатой кислотой. Там рыб чешуйчатые мечи Пылают: «Не заплати! Мы голову - прочь, мы руки - долой! И кинем голодным псам!» Там круглые торты стоят Москвой В кремлях леденцов и слив; Там тысячу тысяч пирожков, Румяных, как детский сад, Осыпала сахарная пурга, Истыкал цукатный дождь… А в дверь ненароком: стоит атлет Средь сине-багровых туш! Погибшая кровь быков и телят Цветёт на его щеках… Он вытянет руку - весы не в лад Качнутся под тягой гирь, И нож, разрезающий сала пласт, Летит павлиньим пером. И пылкие буквы «МСПО» Расцветают сами собой Над этой оголтелой жратвой (Рычи, желудочный сок!)… И голод сжимает скулы мои, И зудом поёт в зубах, И мыльною мышью по горлу вниз Падает в пищевод… И я содрогаюсь от скрипа когтей, От мышьей возни хвоста, От медного запаха слюны, Заливающего гортань… И в мире остались - одни, одни, Одни, как поход планет, Ворота и обручи медных букв, Начищенные огнём! Четыре буквы: «МСПО», Четыре куска огня: Это - Мир Страстей, Полыхай Огнём! Это- Музыка Сфер, Паря Откровением новым! Это - Мечта, Сладострастье, Покой, Обман! И на что мне язык, умевший слова Ощущать, как плодовый сок? И на что мне глаза, которым дано Удивляться каждой звезде? И на что мне божественный слух совы, Различающий крови звон? И на что мне сердце, стучащее в лад Шагам и стихам моим?! Лишь поёт нищета у моих дверей, Лишь в печурке юлит огонь, Лишь иссякла свеча, и луна плывёт В замерзающем стекле… МСПО - Московский союз потребительских обществ.

Птицелов

Трудно дело птицелова: Заучи повадки птичьи, Помни время перелётов, Разным посвистом свисти. Но, шатаясь по дорогам, Под заборами ночуя, Дидель весел, Дидель может Песни петь и птиц ловить. В бузине, сырой и круглой, Соловей ударил дудкой, На сосне звенят синицы, На берёзе зяблик бьёт. И вытаскивает Дидель Из котомки заповедной Три манка - и каждой птице Посвящает он манок. Дунет он в манок бузинный, И звенит манок бузинный, - Из бузинного прикрытья Отвечает соловей. Дунет он в манок сосновый, И свистит манок сосновый, - На сосне в ответ синицы Рассыпают бубенцы. И вытаскивает Дидель Из котомки заповедной Самый лёгкий, самый звонкий Свой берёзовый манок. Он лады проверит нежно, Щель певучую продует, - Громким голосом берёза Под дыханьем запоёт. И, заслышав этот голос, Голос дерева и птицы, На берёзе придорожной Зяблик загремит в ответ. За просёлочной дорогой, Где затих тележный грохот, Над прудом, покрытым ряской, Дидель сети разложил. И пред ним, зелёный снизу, Голубой и синий сверху, Мир встаёт огромной птицей, Свищет, щёлкает, звенит. Так идёт весёлый Дидель С палкой, птицей и котомкой Через Гарц, поросший лесом, Вдоль по рейнским берегам. По Тюринии дубовой, По Саксонии сосновой, По Вестфалии бузинной, По Баварии хмельной. Марта, Марта, надо ль плакать, Если Дидель ходит в поле, Если Дидель свищет птицам И смеётся невзначай?

Гимн Маяковскому

Озверевший зубр в блестящем цилиндре - Ты медленно поводишь остеклевшими глазами На трубы, ловящие, как руки, облака, На грязную мостовую, залитую нечистотами. Вселенский спортсмен в оранжевом костюме, Ты ударил землю кованым каблуком, И она взлетела в огневые пространства И несется быстрее, быстрее, быстрей… Божественный сибарит с бронзовым телом, Следящий, как в изумрудной чаше Земли, Подвешенной над кострами веков, Вздуваются и лопаются народы. О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце, Когда ты гордо проходишь по улице, Дома вытягиваются во фронт, Поворачивая крыши направо. Я, изнеженный на пуховиках столетий, Протягиваю тебе свою выхоленную руку, И ты пожимаешь её уверенной ладонью, Так что на белой коже остаются синие следы. Я, ненавидящий Современность, Ищущий забвения в математике и истории, Ясно вижу своими всё же вдохновенными глазами, Что скоро, скоро мы сгинем, как дымы. И, почтительно сторонясь, я говорю: «Привет тебе, Маяковский!» Багрицкий Э. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Бальмонт Константин. Стихотворения

Воззванье к океану

Белый пожар

Беатриче

Бог и Дьявол

Алыча

Колыбельная песня [из «Фейных сказок»]

На разных языках

Кинжальные слова

Лесные травы

Бабочка

Ангелы опальные

Белый лебедь

Ветер

Голос дьявола

Гибель

Змеиный глаз

Колыбельная песня

Бесприютность

Август

Чёлн томленья

Аромат солнца

Капля

Воззванье к океану

Океан, мой древний прародитель, Ты хранишь тысячелетний сон. Светлый сумрак, жизнедатель, мститель, Водный, вглубь ушедший небосклон! Зеркало предвечных начинаний, Видевшее первую зарю, Знающее больше наших знаний, Я с тобой, с бессмертным, говорю! Ты никем не скованная цельность. Мир земли для сердца мёртв и пуст, - Ты же вечно дышишь в беспредельность Тысячами юно-жадных уст! Тихий, бурный, нежный, стройно-важный, Ты - как жизнь: и правда и обман. Дай мне быть твоей пылинкой влажной, Каплей в вечном… Вечность! Океан!

Белый пожар

Я стою на прибрежье, в пожаре прибоя, И волна, проблистав белизной в вышине, Точно конь, распалённый от бега и боя, В напряженье предсмертном домчалась ко мне. И за нею другие, как белые кони, Разметав свои гривы, несутся, бегут, Замирают от ужаса дикой погони, И себя торопливостью жадною жгут. Опрокинулись, вспыхнули, вправо и влево, - И, пред смертью вздохнув и блеснувши полней, На песке умирают в дрожании гнева Языки обессиленных белых огней.

Беатриче
Сонет

Я полюбил тебя, лишь увидал впервые. Я помню, шёл кругом ничтожный разговор, Молчала только ты, и речи огневые, Безмолвные слова мне посылал твой взор. За днями гасли дни. Уж год прошёл с тех пор. И снова шлёт весна лучи свои живые, Цветы одели вновь причудливый убор. А я? Я всё люблю, как прежде, как впервые. И ты по-прежнему безмолвна и грустна, Лишь взор твой искрится и говорит порою. Не так ли иногда владычица-луна Свой лучезарный лик скрывает за горою, - Но и за гранью скал, склонив своё чело, Из тесной темноты она горит светло.

Бог и Дьявол

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог, Одному - мои стоны, и другому - мой вздох, Одному - мои крики, а другому - мечты, Но вы оба велики, вы восторг Красоты. Я как туча блуждаю, много красок вокруг, То на север иду я, то откинусь на юг, То далёко, с востока, поплыву на закат, И пылают рубины, и чернеет агат. О, как радостно жить мне, я лелею поля, Под дождём моим свежим зеленеет земля, И змеиностью молний и раскатом громов Много снов я разрушил, много сжёг я домов. В доме тесно и душно, и минутны все сны, Но свободно-воздушна эта ширь вышины, После долгих мучений как пленителен вздох. О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!

Алыча

Цветок тысячекратный, древо-цвет, Без листьев сонм расцветов белоснежных, Несчётнолепестковый бледносвет, Рой мотыльков - застывших, лунных, нежных. Под пламенем полдневного луча, На склоне гор, увенчанных снегами, Белеет над Курою алыча. Всю Грузию окутала цветами.

Колыбельная песня
[из «Фейных сказок»]

Детка, хочешь видеть Рай? Всё забудь и засыпай. Лишь храни мечту свою, Баю-баюшки-баю. Ты - устала, отдохни, В Небе светятся огни. И лампадка говорит: Спи, малютка. Небо спит. Баю-баю-баю-бай, Потихоньку засыпай. Что увидишь ты во сне, Расскажи поутру мне. Ты увидишь светлый Рай, В нём цветы себе сбирай. Будем вместе мы в Раю, Баю-баюшки-баю.

На разных языках

Мы говорим на разных языках. Я свет весны, а ты усталый холод. Я златоцвет, который вечно молод, А ты песок на мёртвых берегах. Прекрасна даль вскипающего моря, Его простор играющий широк. Но берег мёртв. Измыт волной песок. Свистит, хрустит, с гремучей влагой споря. А я живу. Как в сказочных веках, Воздушный сад исполнен аромата. Поёт пчела. Моя душа богата. Мы говорим на разных языках.

Кинжальные слова

Я устал от нежных снов, От восторгов этих цельных Гармонических пиров И напевов колыбельных. Я хочу порвать лазурь Успокоенных мечтаний. Я хочу горящих зданий, Я хочу кричащих бурь! Упоение покоя - Усыпление ума. Пусть же вспыхнет море зноя, Пусть же в сердце дрогнет тьма. Я хочу иных бряцаний Для моих иных пиров. Я хочу кинжальных слов, И предсмертных восклицаний!

Лесные травы

Я люблю лесные травы Ароматные, Поцелуи и забавы, Невозвратные. Колокольные призывы, Отдалённые, Над ручьём уснувшим ивы, Полусонные. Очертанья лиц мелькнувших, Неизвестные, Тени сказок обманувших, Бестелесные. Всё, что манит и обманет Нас загадкою, И навеки сердце ранит Тайной сладкою.

Бабочка

Залетевшая в комнату бабочка бьётся О прозрачные стёкла воздушными крыльями. А за стёклами небо родное смеётся, И его не достичь никакими усильями. Но смириться нельзя, и она не сдаётся, Из цветистой становится тусклая, бледная. Что же пленнице делать ещё остаётся? Только биться и блекнуть! О, жалкая, бедная!

Ангелы опальные

Ангелы опальные, Светлые, печальные, Блески погребальные Тающих свечей, - Грустные, безбольные Звоны колокольные, Отзвуки невольные, Отсветы лучей, - Взоры полусонные, Нежные, влюблённые, Дымкой окаймлённые Тонкие черты, - То мои несмелые, То воздушно-белые, Сладко-онемелые, Лёгкие цветы. Чувственно-неясные, Девственно-прекрасные, В страстности бесстрастные Тайны и слова, - Шорох приближения, Радость отражения, Нежный грех внушения, Дышащий едва, - Зыбкие и странные, Вкрадчиво-туманные, В смелости нежданные Проблески огня, - То мечты, что встретятся С теми, кем отметятся, И опять засветятся Эхом для меня!

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый, Сны твои всегда безмолвны, Безмятежно-серебристый, Ты скользишь, рождая волны. Под тобою - глубь немая, Без привета, без ответа, Но скользишь ты, утопая В бездне воздуха и света. Над тобой - Эфир бездонный С яркой Утренней Звездою. Ты скользишь, преображённый Отражённой красотою. Символ нежности бесстрастной, Недосказанной, несмелой, Призрак женственно-прекрасный Лебедь чистый, лебедь белый!

Ветер

Я жить не могу настоящим, Я люблю беспокойные сны, Под солнечным блеском палящим И под влажным мерцаньем луны. Я жить не хочу настоящим, Я внимаю намёкам струны, Цветам и деревьям шумящим И легендам приморской волны. Желаньем томясь несказанным, Я в неясном грядущем живу, Вздыхаю в рассвете туманном И с вечернею тучкой плыву. И часто в восторге нежданном Поцелуем тревожу листву. Я в бегстве живу неустанном, В ненасытной тревоге живу.

Голос дьявола

Я ненавижу всех святых, - Они заботятся мучительно О жалких помыслах своих, Себя спасают исключительно. За душу страшно им свою, Им страшны пропасти мечтания, И ядовитую Змею Они казнят без сострадания. Мне ненавистен был бы Рай Среди теней с улыбкой кроткою, Где вечный праздник, вечный май Идёт размеренной походкою. Я не хотел бы жить в Раю, Казня находчивость змеиную. От детских лет люблю Змею И ей любуюсь, как картиною. Я не хотел бы жить в Раю Меж тупоумцев экстатических. Я гибну, гибну - и пою, Безумный демон снов лирических.

Гибель

Предчувствием бури окутан был сад. Сильней заструился цветов аромат. Узлистые сучья как змеи сплелись. Змеистые молнии в тучах зажглись. Как хохот стократный, громовый раскат Смутил, оглушил зачарованный сад. Свернулись, закрылись цветов лепестки. На тонких осинах забились листки. Запрыгал мелькающий бешеный град. Врасплох был захвачен испуганный сад. С грозою обняться и слиться хотел. Погиб - и упиться грозой не успел.

Змеиный глаз

Датскому лирику Тору Ланге Огней полночных караван В степи Небес плывёт. Но кто меня в ночной туман Так ласково зовёт? Зачем от сердца далека Мечта о Небесах? Зачем дрожит моя рука? Зачем так манит прах? Болото спит. Ночная тишь Растёт и всё растёт. Шуршит загадочно камыш, Змеиный глаз цветёт. Змеиный глаз глядит, растёт, Его лелеет Ночь. К нему кто близко подойдёт, Уйти не может прочь. Он смутно слышит свист змеи, Как нежный близкий зов, Он еле видит в забытьи Огни иных миров. Не манит блеск былых утех, Далёк живой родник. В болоте слышен чей-то смех, И чей-то слабый крик.

Колыбельная песня

Лёгкий ветер присмирел, Вечер бледный догорел, С неба звёздные огни Говорят тебе: «Усни!» Не страшись перед Судьбой, Я как няня здесь с тобой Я, как няня здесь пою: «Баю-баюшки-баю». Тот, кто знает скорби гнёт, Тёмной ночью отдохнёт, Всё, что дышит на Земле, Сладко спит в полночной мгле, Дремлют птички и цветы, Отдохни, усни и ты, Я всю ночь здесь пропою: «Баю-баюшки-баю».

Бесприютность
Сонет

Меня не манит тихая отрада, Покой, тепло родного очага, Не снятся мне цветы родного сада, Родимые безмолвные луга. Краса иная сердцу дорога: Я слышу рёв и рокот водопада, Мне грезятся морские берега И гор неумолимая громада. Среди других обманчивых утех Есть у меня заветная утеха: Забыть, что значит плач, что значит смех, - Будить в горах грохочущее эхо И в бурю созерцать, под гром и вой, Величие пустыни мировой.

Август
Сонет

Как ясен август, нежный и спокойный, Сознавший мимолётность красоты. Позолотив древесные листы, Он чувства заключил в порядок стройный. В нём кажется ошибкой полдень знойный, - С ним больше сродны грустные мечты, Прохлада, прелесть тихой простоты И отдыха от жизни беспокойной. В последний раз, пред остриём серпа, Красуются колосья наливные, Взамен цветов везде плоды земные. Отраден вид тяжёлого снопа, А в небе журавлей летит толпа И криком шлёт «прости» в места родные.

Чёлн томленья

Князю А. И. Урусову Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн. Близко буря. В берег бьётся Чуждый чарам чёрный чёлн. Чуждый чистым чарам счастья, Чёлн томленья, чёлн тревог, Бросил берег, бьётся с бурей, Ищет светлых снов чертог. Мчится взморьем, мчится морем, Отдаваясь воле волн. Месяц матовый взирает, Месяц горькой грусти полн. Умер вечер. Ночь чернеет. Ропщет море. Мрак растёт. Чёлн томленья тьмой охвачен. Буря воет в бездне вод.

Аромат солнца

Запах солнца? Что за вздор! Нет, не вздор. В солнце звуки и мечты, Ароматы и цветы Все слились в согласный хор, Все сплелись в один узор. Солнце пахнет травами, Свежими купавами, Пробуждённою весной, И смолистою сосной. Нежно-светлоткаными, Ландышами пьяными, Что победно расцвели В остром запахе земли. Солнце светит звонами, Листьями зелёными, Дышит вешним пеньем птиц, Дышит смехом юных лиц. Так и молви всем слепцам: Будет вам! Не узреть вам райских врат, Есть у солнца аромат, Сладко внятный только нам, Зримый птицам и цветам!

Капля

В глухой колодец, давно забытый, давно без жизни и без воды, Упала капля - не дождевая, упала капля ночной звезды. Она летела стезёй падучей и догорела почти дотла, И только искра, и только капля одна сияла, ещё светла. Она упала не в многоводье, не в полногласье воды речной, Не в степь, где воля, не в зелень рощи, не в чащу веток стены лесной. Спадая с неба, она упала не в пропасть моря, не в водопад, И не на поле, не в ровность луга, и не в богатый цветами сад. В колодец мёртвый, давно забытый, где тосковало без влаги дно, Она упала снежинкой светлой, от выси неба к земле - звено. Когда усталый придёшь случайно к тому колодцу в полночный час, Воды там много, в колодце - влага, и в сердце песня, в душе - рассказ. Но чуть на грани земли и неба зеленоватый мелькнёт рассвет, Колодец меркнет, и лишь по краю - росистой влаги белеет след. Бальмонт К. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Стихотворение А. Барто…

Ищу стихотворение со словами «Приходите ровно в пять! Мама будет выступать!»

NN

Мы слушаем радио

И в аулы, и в станицы, И на Днепр, и на Неву Мчатся вести из столицы - Всюду слушают Москву. Бой часов разносят волны, Бьют часы на башне в полночь, И везде по всей земле Слышен бой часов в Кремле. Я убрал в портфель тетради, Я поставил стулья в ряд - Приходите слушать радио! - Пригласил я всех ребят. - Приходите ровно в пять! Мама будет выступать! Мама выступать должна, - Я кричу соседу, - Будет слушать вся страна Мамину беседу. Вот настала тишина, Все молчат в квартире, Только музыка слышна, А мамы нет в эфире! Я найти её хочу, Регуляторы верчу. На короткую волну Регулятор поверну, Кто-то песню распевает По какую-то весну. Я разыскиваю маму, Я кричу: «Ну, где ты тут!» - Театральную программу Мне в ответ передают. Говорят и про турбины, И про Северный Урал. На короткой и на длинной - Я на всех волнах искал. Хотела мама говорить О станках, о пряже, Всё могу я повторить - Почему не рвётся нить, Я запомнил даже. Сколько будет полотна В этой пятилетке, Сколько шерсти и сукна И какой расцветки. Мы готовились вдвоём К этой передаче, Она писала за столом, А я решал задачи. Нету мамы, хоть заплачь! Куда пропала мама? Передают футбольный матч, Стадион Динамо. Потеряли мы терпенье, Ищем маму полчаса. Слышим музыку и пенье И чужие голоса. Обыскали мы весь свет - Никакой там мамы нет! Вдруг нашлась она в эфире, Говорит со всей страной, Слышат маму в целом мире, А в Москве, в её квартире, Слышит маму сын родной. Барто А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Белый Андрей. Стихотворение:

Мои слова

Мои слова

Мои слова - жемчужный водомёт, средь лунных снов, бесцельный, но вспенённый, - капризной птицы лёт, туманом занесённый. Мои мечты - вздыхающий обман, ледник застывших слёз, зарёй горящий, - безумный великан, на карликов свистящий. Моя любовь - призывно-грустный звон, что зазвучит и улетит куда-то, - неясно-милый сон, уж виданный когда-то. Белый А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Берестов Валентин. Стихотворение:

Прощание с другом

Прощание с другом

Он сбежал у меня на глазах. Я его провожаю в слезах. Мы с ежом замечательно жили, Уважали друг дружку, дружили, Позволял он потрогать брюшкo. Он с ладошки лизал молоко. У него была милая рожица. Не любил он колоться и ёжиться. Но открытой Оставили дверь, И сердитый Бежит он теперь. Как чужой, и шипит он, и колется. Проводил я его до околицы. И в колючей траве он исчез, И, свободный, отправился в лес. Берестов В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Блок Александр. Стихотворения:

Не надо

«Осень поздняя. Небо открытое»

«Моя сказка никем не разгадана»

«Стою у власти, душой одинок»

«Мне страшно с Тобой встречаться»

Ты нам грозишь последним часом, Из синей вечности звезда! Но наши девы - по атласам Выводят шёлком миру: да! Но будят ночь всё тем же гласом - Стальным и ровным - поезда! Всю ночь льют свет в твои селенья Берлин, и Лондон, и Париж, И мы не знаем удивленья, Следя твой путь сквозь стёкла крыш, Бензол приносит исцеленья, До звёзд разносится матчиш! Наш мир, раскинув хвост павлиний, Как ты, исполнен буйством грёз: Через Симплон, моря, пустыни, Сквозь алый вихрь небесных роз, Сквозь ночь, сквозь мглу - стремят отныне Полёт - стада стальных стрекоз! Грозись, грозись над головою, Звезды ужасной красота! Смолкай сердито за спиною, Однообразный треск винта! Но гибель не страшна герою, Пока безумствует мечта!

Не надо

Не надо кораблей из дали, Над мысом почивает мрак. На снежносинем покрывале Читаю твой условный знак. Твой голос слышен сквозь метели, И звёзды сыплют снежный прах. Ладьи ночные пролетели, Ныряя в ледяных струях. И нет моей завидней доли - В снегах забвенья догореть, И на прибрежном снежном поле Под звонкой вьюгой умереть. Не разгадать живого мрака, Которым стан твой окружён. И не понять земного знака, Чтоб не нарушить снежный сон. Осень поздняя. Небо открытое, И леса сквозят тишиной. Прилегла на берег размытый Голова русалки больной. Низко ходят туманные полосы, Пронизали тень камыша. На зелёные длинные волосы Упадают листы, шурша. И опушками отдалёнными Месяц ходит с лёгким хрустом и глядит, Но, запутана узлами зелёными, Не дышит она и не спит. Бездыханный покой очарован. Несказанная боль улеглась. И над миром, холодом скован, Пролился звонко-синий час. Моя сказка никем не разгадана, И тому, кто приблизится к ней, Станет душно от синего ладана, От узорных лампадных теней. Безответное чуждым не скажется, Я открою рекущим: аминь. Только избранным пояс развяжется, Окружающий чресла богинь. Я открою ушедшим в познание, Опалённым в горниле огня, Кто придёт на ночное Свидание На исходе четвёртого дня. Стою у власти, душой одинок, Владыка земной красоты. Ты, полный страсти ночной цветок, Полюбила мои черты. Склоняясь низко к моей груди, Ты печальна, мой вешний цвет. Здесь сердце близко, но там впереди Разгадки для жизни нет. И, многовластный, числю, как встарь, Ворожу и гадаю вновь, Как с жизнью страстной я, мудрый царь, Сочетаю Тебя, Любовь? Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать. Я стал всему удивляться, На всём уловил печать. По улице ходят тени, Не пойму - живут, или спят. Прильнув к церковной ступени, Боюсь оглянуться назад. Кладут мне на плечи руки, Но я не помню имён. В ушах раздаются звуки Недавних больших похорон. А хмурое небо низко - Покрыло и самый храм. Я знаю: Ты здесь. Ты близко. Тебя здесь нет. Ты - там. Блок А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Брюсов Валерий. Стихотворения:

После смерти В. И. Ленина

У Кремля

К русской революции

Умирающий костёр

Творчество

После смерти В. И. Ленина

Не только здесь, у стен Кремля, Где сотням тысяч - страшны, странны, Дни без Вождя! нет, вся земля, Материки, народы, страны, От тропиков по пояс льда, По всем кривым меридианам, Все роты в армии труда, Разрозненные океаном, - В тревоге ждут, что будет впредь, И, может быть, иной - отчаян: Кто поведёт? Кому гореть, Путь к новой жизни намечая? Товарищи! Но кто был он? - Воль миллионных воплощенье! Веков закрученный циклон! Надежд земных осуществленье! Пусть эти воли не сдадут! Пусть этот вихрь всё так же давит! Они нас к цели доведут, С пути не сбиться нас - заставят! Но не умалим дела дел! Завета трудного не сузим! Как он в грядущее глядел, Так мир сплотим и осоюзим! Нет «революций», есть - одна: Преображённая планета! Мир всех трудящихся! И эта Задача - им нам задана!

У Кремля

По снегу тень - зубцы и башни; Кремль скрыл меня, - орёл крылом; Но город-миф - мой мир домашний, Мой кров, когда вне - бурелом. С асфальтов Шпре, с Понтийских топий, С камней, где докер к Темзе пал, Из чащ чудес - земных утопий, - Где глух Гоанго, нем Непал, С лент мёртвых рек Месопотамии, Где солнце жжёт людей, дремля, Бессчётность глаз горит мечтами К нам, к стенам Красного Кремля! Там - ждут, те - в гневе, трепет - с теми; Гул над землёй метёт молва, И, зов над стоном, светоч в темень, - С земли до звёзд встаёт Москва! А я, гость лет, я, постоялец С путей веков, здесь дома я; Полвека дум нас в цепь спаяли, И искра есть в лучах - моя. Здесь полнит память все шаги мне, Здесь, в чуде, я - абориген, И я, храним, звук в чьём-то гимне, Москва! в дыму твоих легенд. Это стихотворение Брюсов прочёл на своём юбилейном вечере в Большом театре 17 декабря 1923 года
«Шпре [река] - в Берлине, Понтийские болота - под Римом, Темза - в Лондоне, Гоанго - в Китае» (примечание Брюсова)
Непал - государство в Азии (в Гималаях)
Месопотамия - географическая область в передней Азии, между реками Тигр и Евфрат

К русской революции

Ломая кольцо блокады, Бросая обломки ввысь, Всё вперёд, за грань, за преграды Алым всадником - мчись! Сквозь жалобы, вопли и ропот Трубным призывом встаёт Твой торжествующий топот, Над простёртым миром полёт. Ты дробишь тяжёлым копытом Обветшалые стены веков, И жуток по треснувшим плитам Стук беспощадных подков. Отважный! Яростно прянув, Ты взвил потревоженный прах. Оседает гряда туманов, Кругозор в заревых янтарях. И все, и пророк и незоркий, Глаза обратив на восток, - В Берлине, в Париже, в Нью-Йорке, - Видят твой огненный скок. Там взыграв, там кляня свой жребий, Встречает в смятеньи земля На рассветном пылающем небе Красный призрак Кремля.

Умирающий костёр

Бушует вьюга и взметает Вихрь над слабеющим костром; Холодный снег давно не тает, Ложась вокруг огня кольцом. Но мы, прикованные взглядом К последней, чёрной головне, На ложе смерти никнем рядом, Как в нежном и счастливом сне. Пусть молкнут зовы без ответа, Пусть торжествуют ночь и лёд, - Во сне мы помним праздник света Да искр безумный хоровод! Ликует вьюга, давит тупо Нам грудь фатой из серебра, - И к утру будем мы два трупа У заметённого костра!

Творчество

Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене. Фиолетовые руки На эмалевой стене Полусонно чертят звуки В звонко-звучной тишине. И прозрачные киоски, В звонко-звучной тишине, Вырастают, словно блёстки, При лазоревой луне. Всходит месяц обнажённый При лазоревой луне… Звуке реют полусонно, Звуки ластятся ко мне. Тайны созданных созданий С лаской ластятся ко мне, И трепещет тень латаний На эмалевой стене. В беседе с корреспондентом газеты «Новости» Брюсов сказал: «В стихотворении, о котором идёт речь, моей задачей было изобразить процесс творчества. Кто из художников не знает, что в эти моменты в душе его роятся самые фантастические картины»
Латания - пальма с широкими листьями, распространённое комнатное растение.
Киоски - беседки (франц. kiosque). Брюсов В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Вознесенский. Поэма «Ров»

Здравствуйте, а у Вас есть текст стихотворения Вознесенского «Ров»? Нужен для моего папы, который чудом избежал расстрела в этом самом рву.

Заранее благодарен.

Dipl.-Ing. Grigori G-----tsch.

(22.04.2008) Вот текст поэмы «Ров» (правда, невыверенный мною). Буду рад любым замечаниям об ошибках.

 !  Гиппиус Зинаида. Стихотворения

Свеча ненависти

А. Блоку

На поле чести

Мосты

Так есть

Боятся

Липнет

Вся

На Сергиевской

Говори о радостном

Непоправимо

Сегодня на земле

Сентябрьское

Тогда и опять

Второе рождество

Он

Ему

О Польше

Чёрненькому

Неразнимчато

Молодое знамя

Зелёный цветок

Белое

Отдых

До дна

Глухота

О другом

Молитва

Бессилье

Посвящение

Песня

Баллада

Свеча ненависти

Рабы, лгуны, убийцы, тати ли - Мне ненавистен всякий грех. Но вас, Иуды, вас, предатели, Я ненавижу больше всех. Со страстью жду, когда изведаю Победный час, чтоб отомстить, Чтоб вслед за мщеньем и победою Я мог поверженным - простить. Но есть предатели невинные: Странна к ним ненависть моя… Её и дни, и годы длинные В душе храню ревниво я. Ревниво теплю безответную Неугасимую свечу. И эту ненависть заветную Люблю… но мести не хочу. Пусть к чёрной двери искупления Слепцы-предатели идут… Что значу я? Не мне отмщение, Не мой над ними будет суд, Мне только волею Господнею Дано у двери сторожить, Чтоб им ступени в преисподнюю Моей свечою осветить.

А. Блоку

Дитя, потерянное всеми… Всё это было, кажется в последний, В последний вечер, в вешний час… И плакала безумная в передней, О чём-то умоляя нас. Потом сидели мы под лампой блёклой, Что золотила тонкий дым, А поздние распахнутые стёкла Отсвечивали голубым. Ты, выйдя, задержался у решётки, Я говорил с тобою из окна. И ветви юные чертились чётко На небе - зеленей вина. Прямая улица была пустынна, И ты ушёл - в неё, туда… Я не прощу. Душа твоя невинна. Я не прощу ей - никогда.

На поле чести

О, сделай, Господи, скорбь нашу светлою, Далёкой гнева, боли и мести, А слёзы - тихой росой предрассветною О нём, убиенном на поле чести. Свеча ль истает, Тобой зажжённая? Прими земную и, как невесте, Открой поля Твои озарённые Душе убиенного на поле чести.

Мосты

И. В. Говорить не буду о смерти, и без слов всё вокруг - о смерти; кто хочет и не хочет - верьте, что живы мёртвые. Не от мёртвых - отступаю, так надо - я отступаю, так надо - я мосты взрываю, за мостами - не мёртвые… Перекрутились, дымясь, нити, оборвались, кровавясь, нити, за мостами остались - взгляните! живые - мертвее мёртвых…

Так есть

Если гаснет свет - я ничего не вижу. Если человек зверь - я его ненавижу. Если человек хуже зверя - я его убиваю. Если кончена моя Россия - я умираю.

Боятся

Щетинятся сталью, трясясь от страха, Залезли за пушки, примкнули штык, Но бегает глаз под серой папахой, Из чёрного рта - истошный рык… Присел, но взгудел, отпрянул кошкой… А любо! Густа темь на дворе! Скользнули пальцы, ища застёжку, По смуглым пятнам на кобуре… Револьвер, пушка, ручная граната ль, - Добру своему ты господин. Иди, выходи же, заячья падаль! Ведь я безоружен! Я один! Да крепче винти, завинчивай гайки. Нацелься… Жутко? Дрожит рука? Мне пуля - на миг… А тебе нагайки, Тебе хлысты мои - на века!

Липнет

«Новой Жизни» и пр. Не спешите, подождите, соглашатели, кровь влипчива, если застыла; пусть сначала красная демократия себе добудет немножко мыла… Детская-женская - особо въедчива, вы потрите и под ногтями. Соглашателям сесть опрометчиво на Россию с пятнистыми руками. Нету мыла - достаньте хоть месива, чтобы каждая рука напоминала лилею… А то смотрите: как бы не повесили мельничного жернова вам на шею!

Вся

Милая, верная, от века Суженая, Чистый цветок миндаля, Божьим дыханьем к любви разбуженная, Радость моя, - Земля! Рощи лимонные - и берёзовые, Месяца тихий круг. Зори Сицилии, зори розовые, - Пенье таёжных вьюг, Даль неохватная и неистовая, Серых болот туман - Корсика призрачная, аметистовая Вечером, с берега Канн, Ласка нежданная, утоляющая Неутолимую боль, Шелест, дыханье, память страдающая, Слёз непролитых соль - Всю я тебя люблю. Единственная, Вся ты моя, моя! Вместе воскреснем, за гранью таинственною, Вместе, - и ты, и я!

На Сергиевской

Н. Слонимскому Окно моё над улицей низко, низко и открыто настежь. Рудолипкие торцы так близко под окном, раскрытым настежь. На торцах - фонарные блики, на торцах всё люди, люди… И топот, и вой, и крики, и в метании люди, люди… Как торец, их одежды и лица, они, живые и мёртвые, - вместе. Это годы, это годы длится, что живые и мёртвые - вместе! От них окна не закрою, я сам - живой или мёртвый? Всё равно… Я с ними вою, всё равно, живой или мёртвый. Нет вины, и никто - в ответе, нет ответа для преисподней. Мы думали, что живём на свете… но мы воем, воем - в преисподней.

Говори о радостном

В. Злобину Кричу - и крик звериный… Суди меня, Господь! Меж зубьями машины Моя скрежещет плоть. Своё - стерплю в гордыне… Но - все? Но если - все? Терпеть, что все в машине? В зубчатом колесе?

Непоправимо

Н. Ястребову Невозвратимо. Непоправимо. Не смоем водой. Огнём не выжжем. Нас затоптал, - не проехал мимо! Тяжёлый всадник на коне рыжем. В гуще вязнут его копыта, В смертной вязи, неразделимой… Смято, втоптано, смешано, сбито - Всё. Навсегда. Непоправимо.

Сегодня на земле

Есть такое трудное, Такое стыдное. Почти невозможное - Такое трудное: Это поднять ресницы И взглянуть в лицо матери, У которой убили сына. Но не надо говорить об этом.

Сентябрьское

Полотенца луннозелёные на белом окне, на полу. Но желта свеча намолённая под вереском, там, в углу. Протираю окно запотелое, в двух светах на белом пишу… О зелёное, жёлтое, белое! Что выберу?.. Что решу?..

Тогда и опять

Просили мы тогда, чтоб помолчали Поэты о войне; Чтоб пережить хоть первые печали Могли мы в тишине. Куда тебе! Набросились зверями: Война! Войне! Войны! И крик, и клич, и хлопанье дверями… Не стало тишины. А после вдруг, - таков у них обычай, - Военный жар исчез. Изнемогли они от всяких кличей, От собственных словес. И, юное безвременно состарив, Текут, бегут назад, Чтобы запеть, в тумане прежних марев, - На прежний лад.

Второе рождество

Белый праздник - рождается предвечное Слово, белый праздник идёт, и снова - вместо ёлочной восковой свечи бродят белые прожекторов лучи, мерцают сизые стальные мечи вместо ёлочной восковой свечи. Вместо ангельского обещанья пропеллера вражьего жужжанья, подземное страданье ожиданья вместо ангельского обещанья. Но вихрям, огню и мечу покориться навсегда не могу, я храню восковую свечу, я снова её зажгу и буду молиться снова: родись, предвечное Слово! затепли тишину земную, обними землю родную…

Он

Он принял скорбь земной дороги, Он первый, Он один, Склонясь, умыл усталым ноги Слуга - и Господин. Он с нами плакал, - Повелитель И суши, и морей. Он царь и брат нам, и Учитель, И Он - еврей.

Ему

З. Р. Радостные, белые, белые цветы… Сердце наше, Господи, сердце знаешь Ты. В сердце наше бедное, в сердце загляни… Близких наших, Господи, близких сохрани!

О Польше

Я стал жесток, быть может… Черта перейдена. Что скорбь мою умножит, Когда она - полна? В предельности суровой Нет «жаль» и нет «не жаль»… И оскорбляет слово Последнюю печаль. О Бельгии, о Польше, О всех, кто так скорбит, - Не говорите больше! Имейте этот стыд!

Чёрненькому

Н. Г. Радостно люблю я тварное, святой любовью, в Боге. По любви - восходит тварное наверх, как по светлой дороге. Темноту, слепоту - любовию вкруг тварного я разрушу. Тварному даёт любовь моя бессмертную душу.

Неразнимчато

В нашем Прежде - зыбко-дымчато, А в Теперь - и мглы, и тьмы. Но срослись мы неразнимчато - Верит Бог! И верим мы.

Молодое знамя

Развейся, развейся, летучее знамя! По ветру вскрыли, троецветное! Вставайте, живые, идите за нами! Приблизилось время ответное. Три поля на знамени нашем, три поля: Зелёное - Белое - Алое. Да здравствует молодость, правда и воля! Вперёд! Нас зовёт Небывалое.

Зелёный цветок

Зеленолистому цветку привет! Идём к зелёному дорогой красною, Но зелен зорь весенних тихий цвет, И мы овеяны надеждой ясною. Пускай он спит, закрыт - но он живёт! В Страстном томлении земля весенняя… Восстань, земля моя! И расцветёт Зеленопламенный в день воскресения.

Белое

Рождество, праздник детский, белый, Когда счастливы самые несчастные… Господи! Наша ли душа хотела, Чтобы запылали зори красные? Ты взыщешь, Господи, но с нас ли, с нас ли? Звезда Вифлеемская за дымами алыми… И мы не знаем, где Царские ясли, Но всё же идём ногами усталыми. Мир на земле, в человеках благоволенье… Боже, прими нашу мольбу несмелую: Дай земле Твоей умиренье, Дай побеждающей одежду белую…

Отдых

Слова - как пена, Невозвратимы и ничтожны. Слова - измена, Когда молитвы невозможны. Пусть длится дленье. Но я безмолвие нарушу. Но исцеленье Сойдёт ли в замкнутую душу? Я знаю, надо Сейчас молчанью покориться. Но в том отрада, Что дление не вечно длится.

До дна

Тебя приветствую, моё поражение, тебя и победу я люблю равно; на дне моей гордости лежит смирение, и радость, и боль - всегда одно. Над водами, стихнувшими в безмятежности вечера ясного, - всё бродит туман; в последней жестокости - есть бездонность нежности, и в Божией правде - Божий обман. Люблю я отчаяние моё безмерное, нам радость в последней капле дана. И только одно здесь я знаю верное: надо всякую чашу пить - до дна.

Глухота

Часы стучат невнятные, Нет полной тишины. Все горести - понятные, Все радости - скучны. Угроза одиночества, Свидания обет… Не верю я в пророчества Ни счастия, ни бед. Не жду необычайного: Всё просто и мертво. Ни страшного, ни тайного Нет в жизни ничего. Везде однообразие, Мы - дети без Отца, И близко безобразие Последнего конца. Но слабости смирения Я душу не отдам. Не надо искупления Кощунственным словам!

О другом

Господь. Отец. Моё начало. Мой конец. Тебя, в Ком Сын, Тебя, Кто в Сыне, Во Имя Сына прошу я ныне И зажигаю пред Тобой Мою свечу. Господь. Отец. Спаси, укрой - Кого хочу. Тобою дух мой воскресает. Я не о всех прошу, о Боже, Но лишь о том, Кто предо мною погибает, Чьё мне спасение дороже, - О нём, - одном. Прими, Господь, моё хотенье! О, жги меня, как я - свечу, Но ниспошли освобожденье, Твою любовь, Твоё спасенье - Кому хочу.

Молитва

Тени луны неподвижные… Небо серебряно-чёрное… Тени, как смерть, неподвижные… Живо ли сердце покорное? Кто-то из мрака молчания Вызвал на землю холодную, Вызвал от сна и молчания Душу мою несвободную. Жизни мне дал унижение, Боль мне послал непонятную… К Давшему мне унижение Шлю я молитву невнятную. Сжалься, о Боже, над слабостью Сердца, Тобой сотворённого, Над бесконечною слабостью Сердца, стыдом утомлённого. Я - это Ты, о Неведомый, Ты - в моём сердце, Обиженный, Так подними же, Неведомый, Дух Твой, Тобою униженный, Прежнее дай мне безмолвие, О, возврати меня вечности… Дай погрузиться в безмолвие, Дай отдохнуть в бесконечности!..

Бессилье

Смотрю на море жадными очами, К земле прикованный, на берегу… Стою над пропастью - над небесами, - И улететь к лазури не могу. Не ведаю, восстать иль покориться, Нет смелости ни умереть, ни жить… Мне близок Бог - но не могу молиться, Хочу любви - и не могу любить. Я к солнцу, к солнцу руки простираю И вижу полог бледных облаков… Мне кажется, что истину я знаю - И только для неё не знаю слов.

Посвящение

Небеса унылы и низки, Но я знаю - дух мой высок. Мы с тобой так странно близки, И каждый из нас одинок. Беспощадна моя дорога, Она меня к смерти ведёт. Но люблю я себя, как Бога, - Любовь мою душу спасёт. Если я на пути устану, Начну малодушно роптать, Если я на себя восстану И счастья осмелюсь желать, - Не покинь меня без возврата В туманные, трудные дни. Умоляю, слабого брата Утешь, пожалей, обмани. Мы с тобою единственно близки, Мы оба идём на восток. Небеса злорадны и низки, Но я верю - дух наш высок.

Песня

Окно моё высоко над землёю, Высоко над землёю. Я вижу только небо с вечернею зарёю, С вечернею зарёю. И небо кажется пустым и бледным, Таким пустым и бледным… Оно не сжалится над сердцем бедным, Над моим сердцем бедным. Увы, в печали безумной я умираю, Я умираю, Стремлюсь к тому, чего я не знаю, Не знаю… И это желание не знаю откуда, Пришло откуда, Но сердце хочет и просит чуда, Чуда! О, пусть будет то, чего не бывает, Никогда не бывает: Мне бледное небо чудес обещает, Оно обещает, Но плачу без слёз о неверном обете, О неверном обете… Мне нужно то, чего нет на свете, Чего нет на свете.

Баллада

Сырые проходы Под светлым Днепром, Старинные своды, Поросшие мхом. В глубокой пещере Горит огонёк, На кованой двери Тяжёлый замок. И капли, как слёзы, На сводах дрожат. Затворника грёзы Ночные томят. Давно уж не спится… Лампаду зажёг, Хотел он молиться, Молиться не мог. - Ты видишь, Спаситель, Измучился я, Отдай мне, Учитель, Где правда твоя! Посты и вериги Не Божий завет, Христос, в Твоей книге Прощенье и свет. Я помню: в оконце Взглянул я на сад; Там милое солнце, - Я солнцу был рад. Там в зарослях тёмных Меня не найдут, Там птичек бездомных Зелёный приют. Там плачут сирени От утренних рос, Колеблются тени Прозрачных берёз. Там чайки мелькают По вольной реке, И дети играют На влажном песке. Я счастлив, как дети, И понял я вновь, Что в Божьем завете Простая любовь. Темно в моей келье… Измучился я, А жизнь, - и веселье, И правда Твоя, - Не в пыльных страницах, Не в тусклых свечах, А в небе, и птицах, И звёздных лучах. С любовью, о Боже, Взглянул я на всё: Ведь это - дороже, Ведь это - Твоё! Гиппиус З. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Городецкий Сергей. Стихотворения:

На массовку

На массовку

Леса вековые сосновые, Луга зеленее зелёного И неба лазурью вспоённого, Края, засмеяться готовые, Нежно-лиловые. Стволы, побуревшие в летах, Гордые ржавыми латами, И между стволами лохматыми, В дальних просветах, Вразброд Рабочий народ. Шапки надвинуты, вскинуты Лица вспотевшие. Все одной радостью двинуты. Все восхотевшие Счастья свободного. Мира негодного Путы истлевшие Будто бы скинуты. Пёстрыми массами Движутся, движутся, Густо на просеки нижутся. В городе дымном Станками, машинами, кассами Дух искалечен. В труде заунывном Голод всегда обеспечен. Рокот, и грохот, и вой Фабрики, пoтом и кровью живой Там, за спиною. Сердце зарделось Весною. В леса захотелось, На волю - Услышать про новую долю. Гулко текут по оврагу Морем шумливым, Скованы дружным порывом, Снова и снова Пьют заповедную брагу Воздуха, воли, лучей. Слова, кипящего слова, Смелых речей! Смолкло. Над жёлтым обрывом Оратор… Городецкий С. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Григорьев Аполлон. Стихотворения:

Когда средь сонма звёзд, размеренно и стройно, Как звуков перелив, одна вослед другой, Определённый путь свершающих спокойно, Комета полетит неправильной чертой, Недосозданная, вся полная раздора, Невзнузданных стихий неистового спора, Горя ещё сама и на пути своём Грозя иным звездам стремленьем и огнём, Что нужды ей тогда до общего смущенья, До разрушения гармонии?.. Она Из лона отчего, из родника творенья В созданья стройный круг борьбою послана, Да совершит путём борьбы и испытанья Цель очищения и цель самосозданья. Григорьев А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Гумилёв Николай. Стихотворения:

«На далёкой звезде Венере»

На далёкой звезде Венере Солнце пламенней и золотистей, На Венере, ах, на Венере У деревьев синие листья. Всюду вольные звонкие воды, Реки, гейзеры, водопады Распевают в полдень песнь свободы, Ночью пламенеют, как лампады. На Венере, ах, на Венере Нету слов обидных или властных, Говорят ангелы на Венере Языком из одних только гласных. Если скажут «еа» и «аи» - Это радостное обещанье, «Уо», «ао» - о древнем рае Золотое воспоминанье. На Венере, ах, на Венере Нету смерти терпкой и душной, Если умирают на Венере - Превращаются в пар воздушный. И блуждают золотые дымы В синих, синих вечерних кущах, Иль, как радостные пилигримы, Навещают ещё живущих. Гумилёв Н. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Дрожжин Спиридон. Стихотворения:

Песня («Красна девица, зазноба ты моя!»)

Первая борозда

В страду

Сельская идиллия

Жница

Песня

Красна девица, зазноба ты моя! Зазнобила добра молодца меня, Навела печаль на белое лицо, Истомила сердце влюбчивое. Без тебя мне нет отрады никакой, - Приходи же, это сердце успокой, Разгони печаль, разлапушка моя, Ты улыбкою приветливою! Приходи, как станет ночка потемней И умолкнет на опушке соловей, Буду ждать тебя в зелёном я саду Под душистою рябинушкою.

Первая борозда

Вышел внук на пашню к деду В рубашонке, босиком, Улыбнулся и промолвил: «Здравствуй, дедушка Пахом! Ты, я вижу, притомился, Научи меня пахать, Как зимой, в избе, бывало, По складам учил читать!» «Что ж, изволь, коли охота И силёнка есть в руках, Поучися, будь помощник Деду старому в трудах!» И Пахом к сохе с любовью Внука за руку подвёл; Внук тихонько бороздою За лошадкою пошёл… Бодро, весело лошадка Выступает впереди, А у пахаря-то сердце Так и прыгает в груди. «Вот, - он думает, - вспашу я Эту полосу, потом Из кошницы дед засеет Золотым её зерном; Уродится рожь густая; А весною благодать, Как начнёт она по зорькам Жёлтый колос наливать; Уберётся васильками, Словно море, зашумит, Выйдут жницы на покоску, Серп на солнце заблестит. Мы приедем на телеге И из связанных снопов На гумне намечем много Золотых тогда скирдов». Долго издали на внука Смотрит дедушка седой И любуется глубоко Проведённой бороздой.

В страду

Солнце жарко палит, А работа кипит: Под косою трава нагибается И ложится волной; Над скошённой травой Жарче солнце горит-разгорается. От раздольных лугов Сильных запах цветов И душистого сена разносится. Где-то птичка поёт. Но не слышит народ Звонкой песни, - работать торопится. «Травку нужно сушить, К ночи в копны сложить И убрать, чтоб дождём не смочилася», Говорят мужики, И от взмаха руки Полоса за полоской ложилася… И прошёл сенокос, Скоро рожь и овёс Золотистым зерном наливается; Много жниц и жнецов С деревень-хуторов Грозной ратью тогда ополчается… Жнут полоски подряд, Лишь серпами звенят - Нипочём им работа тяжёлая. И вечерней порой По дороге большой Долго слышится песня весёлая.

Сельская идиллия
(Подражание А. В. Кольцову)

Пришла пора весенняя, Цветут цветы душистые, Слетаются-сбираются Все пташки голосистые. Поют в полях, поют в лесах, С куста на куст порхаючи: Заслушалась красавица, Про друга вспоминаючи. Стоит, глядит задумчиво Куда-то в даль незримую И звонким колокольчиком Заводит песнь любимую; Далёко эта песенка В родных полях разносится, Звенит, душой согретая, В другую душу просится. Всё в этой песне слышится: Любовь, глубоко скрытая, И счастие далёкое, И горе пережитое. Под вечер добрый молодец, Окончив пашню чёрную, Пустил коня и к девице Пошёл дорогой торною. Никто не знал, что сделали С красавицей девицею Певуньи-пташки вольные С весною-чаровницею. А ночка, ночь весенняя Все тайны, что проведала, Хранить и ясну месяцу И звёздам заповедала!

Жница

Ой ты, поле моё, полюшко, Ты раздолье, поле чистое! По тебе шумит-волнуется, Словно море, рожь зернистая. Скучно девице, нет моченьки Жать серпом колосья зрелые, - Закружилася головушка, Разгорелось лицо белое. Поздним вечером красавица С милым другом распрощалася, Он в дороженьку отправился, Сиротой она осталася. Вся до колоса пожатая, Рожь к ногам её склоняется - А на сердце красной девицы Грусть-тоска не унимается. Дрожжин С. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Есенин Сергей. Стихотворения:

«Ах, как много на свете кошек»

Батум

«За рекой горят огни»

«На небесном синем блюде»

Колдунья

«Колокол дремавший»

Кузнец

Исповедь самоубийцы

Мои мечты

Зима

Моя жизнь

Отойди от окна

Ночь

Звёзды

Сестре Шуре Ах, как много на свете кошек, Нам с тобой их не счесть никогда. Сердцу снится душистый горошек, И звенит голубая звезда. Наяву ли, в бреду иль спросонок, Только помню с далёкого дня - На лежанке мурлыкал котёнок, Безразлично смотря на меня. Я ещё тогда был ребёнок, Но под бабкину песню вскок Он бросался, как юный тигрёнок, На оброненный ею клубок. Всё прошло. Потерял я бабку, А ещё через несколько лет Из кота того сделали шапку, А её износил наш дед.

Батум

Корабли плывут В Константинополь. Поезда уходят на Москву. От людского шума ль Иль от скопа ль Каждый день я чувствую Тоску. Далеко я, Далеко заброшен, Даже ближе Кажется луна. Пригоршнями водяных горошин Плещет черноморская Волна. Каждый день Я прихожу на пристань, Провожаю всех, Кого не жаль, И гляжу всё тягостней И пристальней В очарованную даль. Может быть, из Гавра Иль Марселя Приплывёт Луиза иль Жаннет, О которых помню я Доселе, Но которых Вовсе - нет. Запах моря в привкус Дымно-горький. Может быть, Мисс Митчел Или Клод Обо мне вспомянут В Нью-Йорке, Прочитав сей вещи перевод. Все мы ищем В этом мире буром Нас зовущие Незримые следы. Не с того ль, Как лампы с абажуром, Светятся медузы из воды? Оттого При встрече иностранки Я под скрипы Шхун и кораблей Слышу голос Плачущей шарманки Иль далёкий Окрик журавлей. Не она ли это? Не она ли? Ну да разве в жизни Разберёшь? Если вот сейчас её Догнали И умчали Брюки клёш. Каждый день Я прихожу на пристань, Провожаю всех, Кого не жаль, И гляжу всё тягостней И пристальней В очарованную даль. А другие здесь Живут иначе. И недаром ночью Слышен свист, - Это значит, С ловкостью собачьей Пробирается контрабандист. Пограничник не боится Быстри. Не уйдёт подмеченный им Враг, Оттого так часто Слышен выстрел На морских, солёных Берегах. Но живуч враг, Как ни вздынь его, Потому синеет Весь Батум. Даже море кажется мне Индиго Под бульварный Смех и шум. А смеяться есть чему Причина. Ведь не так уж много В мире див. Ходит полоумный Старичина, Петуха на темень посадив. Сам смеясь, Я вновь иду на пристань, Провожаю всех, Кого не жаль, И гляжу всё тягостней И пристальней В очарованную даль. За рекой горят огни, Погорают мох и пни. Ой, купало, ой, купало, Погорают мох и пни. Плачет леший у сосны - Жалко летошней весны. Ой, купало, ой, купало, Жалко летошней весны. А у наших у ворот Пляшет девок корогод. Ой, купало, ой, купало, Пляшет девок корогод. Кому горе, кому грех, А нам радость, а нам смех. Ой, купало, ой, купало, А нам радость, а нам смех. На небесном синем блюде Жёлтых туч медовый дым. Грезит ночь. Уснули люди. Только я тоской томим. Облаками перекрещен, Сладкий дым вдыхает бор. За кольцо небесных трещин Тянет пальцы косогор. На болоте крячет цапля, Чётко хлюпает вода, А из туч глядит, как капля, Одинокая звезда. Я хотел бы в мутном дыме Той звездой поджечь леса И погинуть вместе с ними, Как зарница - в небеса.

Колдунья

Косы растрёпаны, страшная, белая, Бегает, бегает, резвая, смелая. Тёмная ночь молчаливо пугается, Шалями тучек луна закрывается. Ветер-певун с завываньем кликуш Мчится в лесную дремучую глушь. Роща грозится еловыми пиками, Прячутся совы с пугливыми криками. Машет колдунья руками костлявыми. Звёзды моргают из туч над дубравами. Серьгами змеи под космы привешены, Кружится с вьюгою страшно и бешено. Пляшет колдунья под звон сосняка. С чёрною дрожью плывут облака. Колокол дремавший Разбудил поля, Улыбнулась солнцу Сонная земля. Понеслись удары К синим небесам, Звонко раздаётся Голос по лесам. Скрылась за рекою Белая луна, Звонко побежала Резвая волна. Тихая долина Отгоняет сон, Где-то за дорогой Замирает звон.

Кузнец

Душно в кузнице угрюмой, И тяжёл несносный жар, И от визга и от шума В голове стоит угар. К наковальне наклоняясь, Машут руки кузнеца, Сетью красной рассыпаясь, Вьются искры у лица. Взор отважный и суровый Блещет радугой огней, Словно взмах орла, готовый Унестись за даль морей… Куй, кузнец, рази ударом, Пусть с лица струится пот. Зажигай сердца пожаром, Прочь от горя и невзгод! Закали свои порывы, Преврати порывы в сталь И лети мечтой игривой Ты в заоблачную даль. Там вдали, за чёрной тучей, За порогом хмурых дней, Реет солнца блеск могучий Над равнинами полей. Тонут пастбища и нивы В голубом сиянье дня, И над пашнею счастливо, Созревают зеленя. Взвейся к солнцу с новой силой, Загорись в его лучах. Прочь от робости постылой. Сбрось скорей постыдный страх...........

Исповедь самоубийцы

Простись со мною, мать моя, Я умираю, гибну я! Больную скорбь в груди храня, Ты не оплакивай меня. Не мог я жить среди людей, Холодный яд в душе моей. И то, чем жил и что любил, Я сам безумно отравил. Своею гордою душой Прошёл я счастье стороной. Я видел пролитую кровь И проклял веру и любовь. Я выпил кубок свой до дна, Душа отравою полна. И вот я гасну в тишине, Но пред кончиной легче мне. Я стёр с чела печать земли, Я выше трепетных в пыли. И пусть живут рабы страстей - Противна страсть душе моей. Безумный мир, кошмарный сон, А жизнь есть песня похорон. И вот я кончил жизнь мою, Последний гимн себе пою. А ты с тревогою больной Не плачь напрасно Надо мной.

Мои мечты

Мои мечты стремятся вдаль, Где слышны вопли и рыданья, Чужую разделить печаль И муки тяжкого страданья. Я там могу найти себе Отраду в жизни, упоенье, И там, наперекор судьбе, Искать я буду вдохновенья.

Зима

Вот уж осень улетела, И примчалася зима. Как на крыльях, прилетела Невидимо вдруг она. Вот морозы затрещали И сковали все пруды. И мальчишки закричали Ей «спасибо» за труды. Вот появилися узоры На стёклах дивной красоты. Все устремили свои взоры, Глядя на это. С высоты Снег падает, мелькает, вьётся, Ложится белой пеленой. Вот солнце в облаках мигает, И иней на снегу сверкает.

Моя жизнь

Будто жизнь на страданья моя обречёна; Горе вместе с тоской заградили мне путь; Будто с радостью жизнь навсегда разлучёна, От тоски и от ран истомилася грудь. Будто в жизни мне выпал страданья удел; Незавидная мне в жизни выпала доля. Уж и так в жизни много всего я терпел, Изнывает душа от тоски и от горя. Даль туманная радость и счастье сулит, А дойду - только слышатся вздохи да слёзы. Вдруг наступит гроза, сильный гром загремит И разрушит волшебные, сладкие грёзы. Догадался и понял я жизни обман, Не ропщу на свою незавидную долю. Не страдает душа от тоски и от ран, Не поможет никто ни страданьям, ни горю.

Отойди от окна

Не ходи ты ко мне под окно И зелёной травы не топчи; Я тебя разлюбила давно, Но не плачь, а спокойно молчи. Я жалею тебя всей душою, Что тебе до моей красоты? Почему не даёшь мне покою И зачем так терзаешься ты? Всё равно я не буду твоею, Я теперь не люблю никого, Не люблю, но тебя я жалею, Отойди от окна моего! Позабудь, что была я твоею, Что безумно любила тебя; Я теперь не люблю, а жалею - Отойди и не мучай себя!

Ночь

Тихо дремлет река. Тёмный бор не шумит. Соловей не поёт И дергач не кричит. Ночь. Вокруг тишина. Ручеёк лишь журчит. Своим блеском луна Всё вокруг серебрит. Серебрится река. Серебрится ручей. Серебрится трава Орошённых степей. Ночь. Вокруг тишина. В природе всё спит. Своим блеском луна Всё вокруг серебрит.

Звёзды

Звёздочки ясные, звёзды высокие! Что вы храните в себе, что скрываете? Звёзды, таящие мысли глубокие, Силой какою вы душу пленяете? Частые звёздочки, звёздочки тесные! Что в вас прекрасного, что в вас могучего? Чем увлекаете, звёзды небесные, Силу великую знания жгучего? И почему так, когда вы сияете, Маните в небо, в объятья широкие? Смотрите нежно так, сердце ласкаете, Звёзды небесные, звёзды далёкие! Есенин С. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Заболоцкий Николай. Стихотворения

Прощание

Меркнут знаки Зодиака

Народный Дом

Обводный канал

Свадьба

Часовой

Офорт

Движение

Новый быт

Лицо коня

Вечерний бар

Прощание
Памяти С. М. Кирова

Прощание! Скорбное слово! Безгласное тёмное тело. С высот Ленинграда сурово Холодное небо глядело. И молча, без грома и пенья, Все три боевых поколенья В тот день бесконечной толпою Прошли, расставаясь с тобою. В холодных садах Ленинграда, Забытая в траурном марше, Огромных дубов колоннада Стояла, как будто на страже. Казалось, высоко над нами Природа сомкнулась рядами И тихо рыдала и пела, Узнав неподвижное тело. Но видел я дальние дали И слышал с друзьями моими, Как дети детей повторяли Его незабвенное имя. И мир исполински прекрасный Сиял над могилой безгласной, И был он надёжен и крепок, Как сердца погибшего слепок.

Меркнут знаки Зодиака

Меркнут знаки Зодиака Над просторами полей. Спит животное Собака, Дремлет птица Воробей. Толстозадые русалки Улетают прямо в небо, Руки крепкие, как палки, Груди круглые, как репа. Ведьма, сев на треугольник, Превращается в дымок. С лешачихами покойник Стройно пляшет кекуок. Вслед за ними бледным хором Ловят Муху колдуны, И стоит над косогором Неподвижный лик луны. Меркнут знаки Зодиака Над постройками села, Спит животное Собака, Дремлет рыба Камбала, Колотушка тук-тук-тук, Спит животное Паук, Спит Корова, Муха спит, Над землёй луна висит. Над землёй большая плошка Опрокинутой воды. Леший вытащил бревёшко Из мохнатой бороды. Из-за облака сирена Ножку выставила вниз, Людоед у джентльмена Неприличное отгрыз. Всё смешалось в общем танце, И летят во сне концы Гамадрилы и британцы, Ведьмы, блохи, мертвецы. Кандидат былых столетий, Полководец новых лет, Разум мой! Уродцы эти - Только вымысел и бред. Только вымысел, мечтанье, Сонной мысли колыханье, Безутешное страданье, - То, чего на свете нет. Высока земли обитель. Поздно, поздно. Спать пора! Разум, бедный мой воитель, Ты заснул бы до утра. Что сомненья? Что тревоги? День прошел, и мы с тобой - Полузвери, полубоги - Засыпаем на пороге Новой жизни молодой. Колотушка тук-тук-тук, Спит животное Паук, Спит Корова, Муха спит, Над землёй луна висит. Над землёй большая плошка Опрокинутой воды. Спит растение Картошка. Засыпай скорей и ты!

Народный Дом

Народный Дом, курятник радости, Амбар волшебного житья, Корыто праздничное страсти, Густое пекло бытия! Тут шишаки красноармейские, А с ними дамочки житейские Неслись задумчивым ручьём. Им шум столичный нипочём! Тут радость пальчиком водила, Она к народу шла потехою. Тут каждый мальчик забавлялся: Кто дамочку кормил орехами, А кто над пивом забывался. Тут гор американские хребты! Над ними девочки, богини красоты, В повозки быстрые запрятались, Повозки катятся вперёд, Красотки нежные расплакались, Упав совсем на кавалеров… И много было тут других примеров. Тут девка водит на аркане Свою пречистую собачку, Сама вспотела вся до нитки И грудки выехали вверх. А та собачка пречестная, Весенним соком налитая, Грибными ножками неловко Вдоль по дорожке шелестит. Подходит к девке именитой Мужик роскошный, апельсинщик. Он держит тазик разноцветный, В нём апельсины аккуратные лежат. Как будто циркулем очерченные круги, Они волнисты и упруги; Как будто маленькие солнышки, они Легко катаются по жести И пальчикам лепечут: «Лезьте, лезьте!» И девка, кушая плоды, Благодарит рублём прохожего. Она зовёт его на «ты», Но ей другого хочется, хорошего. Она хорошего глазами ищет, Но перед ней качели свищут. В качелях девочка-душа Висела, ножкою шурша. Она по воздуху летела, И тёплой ножкою вертела, И тёплой ручкою звала. Другой же, видя преломлённое Своё лицо в горбатом зеркале, Стоял молодчиком оплёванным, Хотел смеяться, но не мог. Желая знать причину искривления, Он как бы делался ребёнком И шёл назад на четвереньках, Под сорок лет - четвероног. Но перед этим праздничным угаром Иные будто спасовали: Они довольны не амбаром радости, Они тут в молодости побывали. И вот теперь, шепча с бутылкою, Прощаясь с молодостью пылкою, Они скребут стакан зубами, Они губой его высасывают, Они приятелям рассказывают Свои веселия шальные. Ведь им бутылка словно матушка, Души медовая салопница, Целует слаще всякой девки, А холодит сильнее Невки. Они глядят в стекло. В стекле восходит утро. Фонарь, бескровный, как глиста, Стрелой болтается в кустах. И по трамваям рай качается - Тут каждый мальчик улыбается, А девочка наоборот - Закрыв глаза, открыла рот И ручку выбросила тёплую На приподнявшийся живот. Трамвай, шатаясь, чуть идёт.

Обводный канал

В моём окне на весь квартал Обводный царствует канал. Ломовики, как падишахи, Коня запутав медью блях, Идут, закутаны в рубахи, С нелепой вежностью нерях. Вокруг пивные встали в ряд, Ломовики в пивных сидят. И в окна конских морд толпа Глядит, мотаясь у столба, И в окна конских морд собор Глядит, поставленный в упор. А там за ним, за морд собором, Течёт толпа на полверсты, Кричат слепцы блестящим хором, Стальные вытянув персты. Маклак штаны на воздух мечет, Ладонью бьёт, поёт как кречет: Маклак - владыка всех штанов, Ему подвластен ход миров, Ему подвластно толп движенье, Толпу томит штанов круженье, И вот она, забывши честь, Стоит, не в силах глаз отвесть, Вся прелесть и изнеможенье. Кричи, маклак, свисти уродом, Мечи штаны под облака! Но перед сомкнутым народом Иная движется река: Один сапог несёт на блюде, Другой поёт хвалу Иуде, А третий, грозен и румян, В кастрюлю бьёт, как в барабан. И нету сил держаться боле, Толпа в плену, толпа в неволе, Толпа лунатиком идёт, Ладони вытянув вперёд. А вкруг черны заводов замки, Высок под облаком гудок. И вот опять идут мустанги На колоннаде пышных ног. И воют жалобно телеги, И плещет взорванная грязь, И над каналом спят калеки, К пустым бутылкам прислонясь.

Свадьба

Сквозь окна хлещет длинный луч, Могучий дом стоит во мраке. Огонь раскинулся, горюч, Сверкая в каменной рубахе. Из кухни пышет дивным жаром. Как золотые битюги, Сегодня зреют там недаром Ковриги, бабы, пироги. Там кулебяка из кокетства Сияет сердцем бытия. Над нею проклинает детство Цыплёнок, синий от мытья. Он глазки детские закрыл, Наморщил разноцветный лобик И тельце сонное сложил В фаянсовый столовый гробик. Над ним не поп ревел обедню, Махая по ветру крестом, Ему кукушка не певала Коварной песенки своей: Он был закован в звон капусты, Он был томатами одет, Над ним, как крестик, опускался На тонкой ножке сельдерей. Так он почил в расцвете дней, Ничтожный карлик средь людей. Часы гремят. Настала ночь. В столовой пир горяч и пылок. Графину винному невмочь Расправить огненный затылок. Мясистых баб большая стая Сидит вокруг, пером блистая, И лысый венчик горностая Венчает груди, ожирев В поту столетних королев. Они едят густые сласти, Хрипят в неутолённой страсти И распуская животы, В тарелки жмутся и цветы. Прямые лысые мужья Сидят, как выстрел из ружья, Едва вытягивая шеи Сквозь мяса жирные траншеи. И пробиваясь сквозь хрусталь Многообразно однозвучный, Как сон земли благополучной, Парит на крылышках мораль. О пташка божья, где твой стыд? И что к твоей прибавит чести Жених, приделанный к невесте И позабывший звон копыт? Его лицо передвижное Ещё хранит следы венца, Кольцо на пальце золотое Сверкает с видом удальца, И поп, свидетель всех ночей, Раскинув бороду забралом, Сидит, как башня, перед балом С большой гитарой на плече. Так бей, гитара! Шире круг! Ревут бокалы пудовые. И вздрогнул поп, завыл и вдруг Ударил в струны золотые. И под железный гром гитары Подняв последний свой бокал, Несутся бешеные пары В нагие пропасти зеркал. И вслед за ними по засадам, Ополоумев от вытья, Огромный дом, виляя задом, Летит в пространство бытия. А там - молчанья грозный сон, Седые полчища заводов, И над становьями народов - Труда и творчества закон.

Часовой

На карауле ночь густеет. Стоит, как башня, часовой. В его глазах одервенелых Четырёхгранный вьётся штык. Тяжеловесны и крылаты, Знамёна пышные полка, Как золотые водопады, Пред ним свисают с потолка. Там пролетарий на стене Гремит, играя при луне, Там вой кукушки полковой Угрюмо тонет за стеной. Тут белый домик вырастает С квадратной башенкой вверху, На стенке девочка витает, Дудит в прозрачную трубу. Уж к ней сбегаются коровы С улыбкой бледной на губах… А часовой стоит впотьмах В шинели конусообразной, Над ним звезды пожарик красный И серп заветный в головах. Вот в щели каменные плит Мышиные просунулися лица, Похожие на треугольники из мела, С глазами траурными по бокам. Одна из них садится у окошка С цветочком музыки в руке. А день в решётку пальцы тянет, Но не достать ему знамён. Он напрягается и видит: Стоит, как башня, часовой, И пролетарий на стене Хранит волшебное становье. Ему знамёна - изголовье, А штык ружья: война - войне. И день доволен им вполне.

Офорт

И грянул на весь оглушительный зал: «Покойник из царского дома бежал!» Покойник по улицам гордо идёт, Его постояльцы ведут под уздцы, Он голосом трубным молитву поёт И руки вздымает наверх. Он в медных очках, перепончатых рамах, Переполнен до горла подземной водой. Над ним деревянные птицы со стуком Смыкают на створках крыла. А кругом громобой, цилиндров бряцанье И курчавое небо, а тут - Городская коробка с расстёгнутой дверью И за стёклышком - розмарин.

Движение

Сидит извозчик, как на троне, Из ваты сделана броня, И борода, как на иконе, Лежит, монетами звеня. А бедный конь руками машет, То вытянется, как налим, То снова восемь ног сверкают В его блестящем животе.

Новый быт

Восходит солнце над Москвой. Старухи бегают с тоской: Куда, куда идти теперь? Уж Новый Быт стучится в дверь! Младенец, выхолен и крупен, Сидит в купели, как султан. Прекрасный поп поёт, как бубен, Паникадилом осиян. Прабабка свечку зажигает, Младенец крепнет и мужает И вдруг, шагая через стол, Садится прямо в комсомол. И время двинулось быстрее, Стареет папенька-отец, И за окошками в аллее Играет сваха в бубенец. Ступни младенца стали шире, От стали ширится рука. Уж он сидит в большой квартире, Невесту держит за рукав. Приходит поп, тряся ногами, В ладошке мощи бережёт, Благословить желает стенки, Невесте крестик подарить. «Увы, - сказал ему младенец, - Уйди, уйди, кудрявый поп, Я - новой жизни ополченец, Тебе ж один остался гроб!» Уж поп тихонько плакать хочет, Стоит на лестнице, бормочет, Не зная, чем себе помочь. Ужель идти из дома прочь? Но вот знакомые явились, Завод пропел: «Ура! Ура!» И Новый Быт, даруя милость, В тарелке держит осетра. Варенье, ложечкой носимо, Шипит и падает в боржом. Жених, проворен нестерпимо, К невесте лепится ужом. И председатель на отвале, Чете играя похвалу, Приносит в выборгском бокале Вино солдатское, халву, И, принимая красный спич, Сидит на столике кулич. «Ура! Ура!» - поют заводы, Картошкой дым под небеса. И вот супруги, выпив соды, Сидят и чешут волоса. И стало всё благоприятно: Явилась ночь, ушла обратно, И за окошком через миг Погасла свечка-пятерик.

Лицо коня

Животные не спят. Они во тьме ночной Стоят над миром каменной стеной. Рогами гладкими шумит в соломе Покатая коровы голова. Раздвинув скулы вековые, Её притиснул каменистый лоб, И вот косноязычные глаза С трудом вращаются по кругу. Лицо коня прекрасней и умней. Он слышит говор листьев и камней. Внимательный! Он знает крик звериный И в ветхой роще рокот соловьиный. И зная всё, кому расскажет он Свои чудесные виденья? Ночь глубока. На тёмный небосклон Восходят звёзд соединенья. И конь стоит, как рыцарь на часах, Играет ветер в лёгких волосах, Глаза горят, как два огромных мира, И грива стелется, как царская порфира. И если б человек увидел Лицо волшебное коня, Он вырвал бы язык бессильный свой И отдал бы коню. Поистине достоин Иметь язык волшебный конь! Мы услыхали бы слова. Слова большие, словно яблоки. Густые, Как мёд или крутое молоко. Слова, которые вонзаются, как пламя, И, в душу залетев, как в хижину огонь, Убогое убранство освещают. Слова, которые не умирают И о которых песни мы поём. Но вот конюшня опустела, Деревья тоже разошлись, Скупое утро горы спеленало, Поля открыло для работ. И лошадь в клетке из оглобель, Повозку крытую влача, Глядит покорными глазами В таинственный и неподвижный мир.

Вечерний бар

В глуши бутылочного рая, Где пальмы высохли давно, Под электричеством играя, В бокале плавало окно. Оно, как золото, блестело, Потом садилось, тяжелело, Над ним пивной дымок вился… Но это рассказать нельзя. Звеня серебряной цепочкой, Спадает с лестницы народ, Трещит картонною сорочкой, С бутылкой водит хоровод. Сирена бледная за стойкой Гостей попотчует настойкой, Скосит глаза, уйдёт, придёт, Потом с гитарой на отлёт Она поёт, поёт о милом, Как милого она любила, Как, ласков к телу и жесток, Впивался шёлковый шнурок, Как по стаканам висла виски, Как, из разбитого виска Измученную грудь обрызгав, Он вдруг упал. Была тоска, И всё, о чем она ни пела, Легло в бокал белее мела. Мужчины тоже всё кричали, Они качались по столам, По потолкам они качали Бедлам с цветами пополам. Один рыдает, толстопузик, Другой кричит: «Я - Иисусик, Молитесь мне, я на кресте, В ладонях гвозди и везде!» К нему сирена подходила, И вот, тарелки оседлав, Бокалов бешеный конклав Зажёгся, как паникадило. Глаза упали, точно гири, Бокал разбили, вышла ночь, И жирные автомобили, Схватив под мышки Пикадилли, Легко откатывали прочь. А за окном в глуши времён Блистал на мачте лампион. Там Невский в блеске и тоске, В ночи переменивший краски, От сказки был на волоске, Ветрами вея без опаски. И как бы яростью объятый, Через туман, тоску, бензин, Над башней рвался шар крылатый И имя «Зингер» возносил. Заболоцкий Н. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Иванов Вячеслав. Стихотворения:

Её дочери

Китоврас

Зодчий

Её дочери

Не вотще на берег Элонсина Вынесла, волнуяся, пучина В оный день опасную ладью! Меж колонн, где светит Персефона, Вижу в складках влажного хитона Шею наклоненную твою. Вижу твой - в сугробах Девы горной И в пещере Корикийской черной - Богомольный и мятежный шаг, Нежная паломница святыни, Детский список дочери-богини, Преступившей заповедный праг. Автокомментарий Иванова: «…Посвящено моей третьей жене Вере Константиновне, и в нём говорится о том, что я вижу в ней лик и отсвет моей любимой, её матери, моей второй жены, Лидии Дмитриевны … и что я боюсь потерять её так же внезапно, как потерял её мать». Стихотворение характерно для поэзии Иванова искусным вплетением реальных переживаний и событий в ткань мифа: здесь - античного мифа о Персефоне. В нём описаны эпизоды жизни В.Шварсалон: во время путешествия по Греции она чуть не утонула, а позже заблудилась в Корикийской пещере.

Китоврас

И не ты ли в лесу родила Китовраса, козлёнка-певца. Чья звенящая песнь дотекла До вечернего слуха отца? С. Городецкий. «Ярь» Колобродя по рудам осенним, Краснолистным, темнохвойным пущам, Отзовись зашелестевшим пеням, Оглянись за тайно стерегущим! Я вдали, и я с тобой - незримый, За тобой, любимый, недалече, - Жутко чаемый и близко мнимый, Близко мнимый при безликой встрече. За тобой хожу и ворожу я, От тебя таясь и убегая; Неотвратно на тебя гляжу я, - Опускаю взоры, настигая: Чтобы взгляд мой властно не встревожил, Не нарушил звончатого гласа, Чтоб Эрот-подпасок не стреножил На рудах осенних Китовраса.

Зодчий

Я башню безумную зижду Высоко над мороком жизни. Где трём нам представится вновь, Что в древней светилось отчизне, Где нами прославится трижды В единственных гимнах любовь. Ты, жён осмугливший ланиты, Ты, выжавший рдяные грозды На жизненность девственных уст, Здесь конницей многоочитой Ведёшь сопряжённые звёзды Узлами пылающих узд. Бог Эрос, дыханьем надмирным По лирам промчись многострунным. Дай ведать восторги вершин Прильнувшим к воскрыльям эфирным, И сплавь огнежалым перуном Три жертвы в алтарь триедин! Иванов Вяч. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Казин Василий. Стихотворения:

Проводы

Памяти Сергея Есенина

Рубанок

Каменщик

Рабочий май

Проводы

Казалось, «Радищева» странно встречали: На волны, игравшие с гордой кормой, Всё громче катился обвалом печали, козлёнка С народом, с повозками, берег крутой. Но даже слепая, глухая могла бы Душа заприметить, поймать наугад: Толпясь с сарафанами, камские бабы Тут правили проводов тяжкий обряд. То плакали, сбросив объятий нескладность, То плакали в мокрых объятьях опять, Что скорбной войны беспощадная жадность Мужей их навеки собралась отнять. Как будто палимы желаньем горячим, Чтоб им посочувствовал к пристани путь, Протяжным, прощальным, рыдающим плачем Старались и берег в их горе втянуть. И берег - высокий, красный, в суглинке - Взирал, как толпа сарафанная вся Бросалась к мужьям и назад, по старинке Рвала себе волосы, в даль голося. Всё ширился пропастью ров расставанья, И, пролитых слёз не стирая с лица, На палубу острое буйство страданья Врывалось, стучась пассажирам в сердца. И в каждом взрывалась страшная жалость, Но как её ни были взрывы страшны, Она виновато, беспомощно жалась К сознанию твёрдого долга страны. Хоть каждая к сердцу была ей кровинка, Страна приказала: - Все муки узнай, Жизни лишись, Но нет, и суглинка, Вот эту немудрость, Врагу не отдай!

Памяти Сергея Есенина

Эх, Сергей, ты сам решил до срока Завершить земных волнений круг… Знал ли ты, что станет одинока Песнь моя, мой приумолкший друг! И каким родным по духу словом Пели мы - и песнь была тиха. Видно, под одним народным кровом Мы с тобой растили дар стиха. Даже и простое восклицанье Часто так и славило без слов, Что цвело певучее братанье Наших русских песенных стихов. И у нас - о, свет воспоминаний! - Каждый стих был нежностью похож: Только мой вливался в камень зданий, Твой - в густую золотую рожь. И, влеком судьбою полевою, Как и я - судьбою городской, Ты шагал крестьянскою тропою, Я шагал рабочей мостовой. Ты шагал… и, мир вбирая взглядом, Вдохновеньем рвался в пастухи: Милым пёстрым деревенским стадом Пред тобой стремился мир стихий. На пути, и нежный и кудрявый, Ты вкусил горячий мёд похвал. И кузнец, создатель каждой славы, - И тебя мой город петь призвал. Пел. Но в нём, пристрастьем непрестанным Утвердив лихие кутежи, Сам затмил ты огневым стаканом Золотой любимый облик ржи. Где же ты, зелёных кос небрежность? Где пробор берёзки при луне?.. И пошёл тоскливую мятежность Разносить, как песню, по стране. Знать, не смог ты, друг, найти покою - И под пьяный тягостный угар Затянул смертельною петлёю Свой чудесный стихотворный дар. Хоть земля твой облик крепко скрыла, Мнится бледной памяти моей, Что вот-вот - и свежая могила Вспыхнет золотом кудрей И стихов испытанная сила Запоёт о благости полей.

Рубанок

Живей, рубанок, шибче шаркай, Шушукай, пой за верстаком, Чеши тесину сталью жаркой, Стальным и жарким гребешком. Ой, вейтесь, осыпайтесь на пол Вы, кудри русые, с доски! Ах, вас не мёд ли где закапал: Как вы душисты, как сладки! О, помнишь ли, рубанок, с нами Она прощалася, спеша, Потряхивая кудрями И пышно стружками шурша? Я в то мгновенье острой мукой Глубоко сердце занозил И после тихою разлукой Тебя глубоко запылил. И вот сегодня шум свиданья - И ты, кудрявясь второпях, Взвиваешь тёплые воспоминанья О тех возлюбленных кудрях. Живей, рубанок, шибче шаркай, Шушукай, пой за верстаком, Чеши тесину сталью жаркой, Стальным и жарким гребешком.

Каменщик

В. Александровскому Бреду я домой на Пресню, Сочится усталость в плечах, А фартук красную песню Потёмкам поёт о кирпичах. Поёт он, как выше, выше Я с ношей красной лез, Казалось - до самой крыши, До синей крыши небес. Глаза каруселью кружило, Туманился ветра клич. Утро тоже взносило, Взносило красный кирпич. Бреду я домой на Пресню, Сочится усталость в плечах, А фартук красную песню Потёмкам поёт о кирпичах.

Рабочий май

Стучу, стучу я молотком, Верчу, верчу трубу на ломе, - И отговаривается гром И в воздухе, и в каждом доме. Кусаю ножницами я Железа жёсткую краюшку, И ловит подо мной струя За стружкою другую стружку. А на дворе-то после стуж Такая же кипит починка. Ой, сколько, сколько майских луж - Обрезков голубого цинка! Как громко по трубе капель Постукивает молоточком, Какая звончатая трель Гремит по вёдрам и по бочкам! Казин В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Корнилов Борис. Стихотворения:

Как от мёда у медведя зубы начали болеть

Вошь

Комсомольская краснофлотская

Октябрьская

Как от мёда у медведя зубы начали болеть

Вас когда-нибудь убаюкивали, мурлыкая? Песня маленькая, а забота у ней великая, на звериных лапках песенка, с рожками, с угла на угол ходит вязаными дорожками. И тепло мне с ней и забавно до ужаса… А на улице звёзды каменные кружатся… Петухи стоят, шеи вытянуты, пальцы скрючены, в глаз клевать с малолетства они приучены. И луна щучьим глазом плывёт замороженным, ёлка мелко дрожит от холода телом скорёженным, а над ёлкою мечется птица чёрная, птица дикая, только мне хорошо и уютно: песня трётся о щёку, мурлыкая. Спи, мальчишка, не реветь - по садам идёт медведь, мёду жирного, густого, хочет сладкого медведь. А за банею подряд ульи круглые стоят, все на ножках на куриных, все в соломенных платках, а кругом, как на перинах, пчёлы спят на васильках. Спят берёзы в лёгких платьях, спят собаки со двора, пчеловоды на полатях, и тебе заснуть пора. Спи, мальчишка, не реветь, заберёт тебя медведь, он идёт на ульи боком, разевая старый рот, и в молчании глубоком прямо горстью мёд берёт, прямо лапой, прямо в пасть он пропихивает сласть. И, конечно, очень скоро наедается, ворча. Лапа толстая у вора вся намокла до плеча. Он сосёт её и гложет, отдувается: капут, - он полпуда съел, а может, не полпуда съел, а пуд. Полежать теперь в истоме волосатому сластёне. Убежать, пока из Мишки не наделали колбас, захватив себе под мышку толстый улей про запас. Спит во тьме собака-лодырь, спят в деревне мужики, через тын, через колоды до берлоги, напрямки он заплюхал, глядя на ночь, волосатая гора, Михаил - медведь - Иваныч, - и ему заснуть пора. Спи, мальчишка - не реветь - не ушёл ещё медведь, а от мёда у медведя зубы начали болеть. Боль проникла как проныра, заходила ходуном, сразу дёрнуло, заныло в зубе правом коренном. Засвистело, затрясло, щёку набок разнесло. Обмотал её рогожей, потерял медведь покой, был медведь - медведь пригожий, а теперь на что похожий - с перевязанной щекой, некрасивый, не такой. Скачут ёлки хороводом, ноет пухлая десна, где-то бросил улей с мёдом - не до мёду, не до сна, не до сладостей медведю, не до радостей медведю. Спи, мальчишка, не реветь, зубы могут заболеть. Шёл медведь, стонал медведь, дятла разыскал медведь. Это щёголь в птичьем свете, в красном бархатном берете, в тонком чёрном пиджаке, с червяком в одной руке. Нос у дятла весь точёный, лакированный, кривой, мыт водою кипячёной, свежей высушен травой. Дятел знает очень много, он медведю сесть велит, дятел спрашивает строго: - Что у вас, медведь, болит? Зубы? Где? - С таким вопросом он глядит медведю в рот и своим огромным носом у медведя зуб берёт. Приналёг и сразу грубо, с маху выдернул его… Что медведь - медведь без зуба? Он без зуба ничего. Не дерись и не кусайся, бойся каждого зверька, бойся волка, бойся зайца, бойся хмурого хорька. Скучно - в пасти пустота, разыскал медведь крота. Подошёл к медведю крот, поглядел медведю в рот, а во рту медвежьем душно, зуб не вырос молодой - крот сказал медведю: нужно зуб поставить золотой. Спи, мальчишка, надо спать, в темноте медведь опасен, он на всё теперь согласен, только б золото достать. Крот сказал ему: покуда подождите, милый мой, я вам золота полпуда накопаю под землёй. И уходит крот горбатый, и в полях до темноты роют землю, как лопатой, ищут золото кроты. Ночью где-то в огородах откопали самородок. Спи, мальчишка, не реветь, ходит радостный медведь, щеголяет зубом свежим, пляшет Мишка молодой, и горит во рту медвежьем зуб весёлый золотой. Всё синее, всё темнее над землёй ночная тень. Стал медведь теперь умнее, чистит зубы каждый день, много мёду не ворует, ходит пухлый и не злой и сосновой пломбирует зубы белые смолой. Спи, мальчишка, не реветь, засыпает наш медведь, спят берёзы, толстый крот спать приходит в огород. Рыба сонная плеснула, дятлы вымыли носы и заснули. Всё заснуло - только тикают часы…

Вошь

Вошь ползёт на потных лапах по безбрежию рубах, сукровицы сладкий запах вошь разносит на зубах. Вот лежит он, смерти вторя, сокращая жизни срок, этот серый, полный горя, полный гноя пузырёк. Как дробинку, можно трогать, видеть глазки, чёрный рот, из подмышки взять под ноготь - он взорвётся и умрёт. Я плыву в сознанье рваном, в тело налита жара, а на ногте деревянном засыхает кожура. По моей мясистой туше гибель верная идёт, и грызет меня и тут же гниду жёлтую кладёт. День осенний смотрит хмуро. Тридцать девять. Тридцать пять. Скачет вверх температура и срывается опять. Дурнота, тоска и муки, и звонки со всех сторон. Я плыву, раскинув руки, я - уже не я, а он. Разве я сквозь дым и стужу пролетаю в край огня? Кости вылезли наружу и царапают меня. Из лиловой грязи мрака лезет смерти торжество, и заразного барака стены стиснули его. Вот опять сиделки-рохли не несут ему питьё, губы сини, пересохли - он впадает в забытьё. Да, дела непоправимы, ждали кризиса вчера, и блестят, как херувимы, голубые доктора. Неужели же, товарищ, будешь ты лишён души, от мельчайшей гибнешь твари, от комочка, ото вши? Лучше, жёлтая обойма, гибель верную яви, лучше пуля, лучше бойня - луговина вся в крови. Так иль сяк, в обоем разе всё равно, одно и то ж - это враг ползёт из грязи, пуля, бомба или вошь. Вот лежит он, смерти вторя, сокращая жизни срок, этот серый, полный горя, полный гноя пузырёк. И летит, как дьявол грозный, в кругосветный перегон, мелом меченный, тифозный, фиолетовый вагон. Звёзды острые, как бритвы, небом ходят при луне. Всё в порядке. Вошь и битвы - мы, товарищ, на войне.

Комсомольская краснофлотская

Ночь идёт, ребята, звёзды встали в ряд, словно у Кронштадта корабли стоят. Синеет палуба - дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность лёгкая и комсомольская идёт по палубе, как по земле. Кипит вода, лаская тяжёлые суда, зелёная, морская, подшефная вода. Не подкачнётся к нам тоска неважная, ребята, - по морю гуляем всласть, - над нами облако и такелажная насквозь испытанная бурей снасть. И боцман грянет в дудку: - Земля, пока, пока… И море, будто в шутку, ударит под бока. Синеет палуба - дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность лёгкая и комсомольская идёт по палубе, как по земле. Никто из нас не станет на лапы якорей, когда навстречу грянет Владычица Морей. И песни новые летят, победные. Война, товарищи! Вперёд пора! И пробиваются уже торпедные огнём клокочущие катера. И только воет, падая под острые суда, разрезанная надвое огромная вода. Синеет палуба - дорога скользкая, качает здорово на корабле, но юность лёгкая и комсомольская идёт по палубе, как по земле.

Октябрьская

Поднимайся в поднебесье, слава, - не забудем, яростью горя, как Московско-Нарвская застава шла в распоряженье Октября. Тучи злые песнями рассеяв, позабыв про горе и беду, заводило Вася Алексеев заряжал винтовку на ходу. С песнею о красоте Казбека, о царице в песне говоря, шли ровесники большого века добивать царицу и царя. Потому с улыбкою невольной, молодой с верхушки до подошв, принимал, учитывая, Смольный питерскую эту молодежь. Не клади ей в зубы голый палец никогда, особенно в бою, и отцы седые улыбались, вспоминая молодость свою. Ты ползи вперёд, от пуль не падай, нашей революции краса. Площадь перед Зимнею громадой вспоминает наши голоса. А министры только тары-бары, кое-кто посмылся со двора. Наши нападенья и удары и сегодня помнят юнкера. На фронтах от севера до юга в непрерывном и большом бою защищали парень и подруга вместе революцию свою. Друг, с коня который пулей ссажен, он теперь спокоен до конца: запахали трактора на сажень кости петроградского бойца. Где его могила? На Кавказе? Или на Кубани? Иль в Крыму? На Сибири? Но ни в коем разе это неизвестно никому. Мы его не ищем по Кубаням, мертвеца не беспокоим зря, мы его запомним и вспомянем новой годовщиной Октября. Мы вспомянем, приподнимем шапки, на мгновенье полыхнёт огнём, занесём сияющие шашки и вперёд, как некогда, шагнём. Вот и вся заплаканная тризна, коротка и хороша она, - где встаёт страна социализма, лучшая по качеству страна. Корнилов Б. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Коржавин Наум. Стихотворение:

Памяти Герцена

Памяти Герцена
Баллада об историческом недосыпе
(Жестокий романс по одноимённому произведению В. И. Ленина)

Любовь к Добру разбередила сердце им, А Герцен спал, не ведая про зло… Но декабристы разбудили Герцена. Он недоспал. Отсюда всё пошло. И, ошалев от их поступка дерзкого, Он поднял страшный на весь мир трезвон. Чем разбудил случайно Чернышевского, Не зная сам, что этим сделал он. А тот со сна, имея нервы слабые, Стал к топору Россию призывать, - Чем потревожил крепкий сон Желябова, А тот Перовской не дал всласть поспать. И захотелось тут же с кем-то драться им, Идти в народ и не страшиться дыб. Так родилась в России конспирация: Большое дело - долгий недосып. Был царь убит, но мир не зажил заново. Желябов пал, уснул несладким сном. Но перед этим разбудил Плеханова, Чтоб тот пошёл совсем другим путём. Всё обойтись могло с теченьем времени. В порядок мог втянуться русский быт… Какая сука разбудила Ленина? Кому мешало, что ребёнок спит? На тот вопрос ответа нету точного. Который год мы ищем зря его… Три составные части - три источника Не проясняют здесь нам ничего. Да он и сам не знал, пожалуй, этого, Хоть мести в нём запас не иссякал. Хоть тот вопрос научно он исследовал. Лет пятьдесят виновного искал - То в «Бунде», то в кадетах… Не найдутся ли Хоть там следы. От неудачи зол, Он сразу всем устроил революцию, Чтоб ни один от кары не ушёл. И с песней шли к Голгофам под знамёнами Отцы за ним, - как в сладкое житьё… Пусть нам простятся морды полусонные, Мы дети тех, кто не доспал своё. Мы спать хотим… И никуда не деться нам От жажды сна и жажды всех судить… Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!.. Нельзя в России никого будить. Комментарий Н. Коржавина:
Речь идёт не о реальном Герцене, к которому автор относится с благоговением и любовью, а только о герое упомянутой статьи. Текст стихотворения откорректирован по книге: Коржавин Н. М. На скосе века: Стихи и поэмы. М.: Время, 2008. - (Поэтическая библиотека). с. 419-421. (спасибо Сергею Ст---цу!) Коржавин Н. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  К.Р. Стихотворения:

«Озеро светлое, озеро чистое»

«Повеяло черёмухой»

Баркарола

Серенада

«Задремали волны»

Озеро светлое, озеро чистое, Гладь, тишина и покой! Солнце горячее, солнце лучистое Над голубою волной! О, если б сердце тревожное, бурное Так же могло быть светло, Как это озеро в утро лазурное, Только что солнце взошло! Повеяло черёмухой, Проснулся соловей, Уж песнью заливается Он в зелени ветвей. Учи меня, соловушко, Искусству твоему! Пусть песнь твою волшебную Прочувствую, пойму. Пусть раздаётся песнь моя Могуча и сильна, Пусть людям в душу просится, Пусть их живит она; И пусть всё им становится Дороже и милей, Как первая черёмуха, Как первый соловей!

Баркарола

Плыви, моя гондола, Озарена луной, Раздайся, баркарола, Над сонною волной. Настроена гитара: О, друг, я в честь твою Всего земного шара Все песни пропою! Смотри, уж на Пьяццетте Потушены огни, При ярком лунном свете С тобою мы одни. Замолкли серенады, И ставни заперты, - Среди ночной прохлады Не спим лишь я да ты. До Лидо не далёко, Мы быстро доплывём; Там море так широко Раскинулось кругом; Там месяц волны любит: Смотри, как с вышины Лучами он голубит Морские глубины. Там, в голубом просторе, В лазоревой дали Забудем мы и горе, И бедствия земли. Пусть звуки поцелуя Подслушает волна, И, как тебя люблю я, Пусть подглядит луна!

Серенада

О, дитя, под окошком твоим Я тебе пропою серенаду… Убаюкана пеньем моим, Ты найдёшь в сновиденьях отраду; Пусть твой сон и покой В час безмолвный ночной Нежных звуков лелеют лобзанья! Много горестей, много невзгод В дольнем мире тебя ожидает; Спи же сладко, пока нет забот, И душа огорчений не знает, Спи во мраке ночном Безмятежным ты сном, Спи, не зная земного страданья! Пусть твой ангел-хранитель святой, Милый друг, над тобою летает И, лелея сон девственный твой, Песню рая тебе напевает; Этой песни святой Отголосок живой Да дарует тебе упованье! Спи же, милая, спи, почивай Под аккорды моей серенады! Пусть приснится тебе светлый рай, Преисполненный вечной отрады! Пусть твой сон и покой В час безмолвный ночной Нежных звуков лелеют лобзанья! Задремали волны, Ясен неба свод; Светит месяц полный Над лазурью вод. Серебрится море, Трепетно горит… Так и радость горе Ярко озарит. К.Р. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Кручёных Алексей. Стихотворения:

Русь

Зима

«Дыр бул щил»

Русь

в труде и свинстве погрязая взрастаешь сильная родная как та дева что спаслась по пояс закопавшись в грязь по тёмному ползай и впредь пусть сияет добровольный сосед

Зима

Мизиз… Зынь… Ицив - Зима!.. Замороженные Стень Стынь… Снегота… Снегота!.. Стужа… вьюжа… Вью-ю-ю-га - сту-у-у-га… Стугота… стугота!.. Убийство без крови… Тифозное небо - одна сплошная вошь!.. Но вот С окосевшиx небес Выпало колесо Всеx растрясло Лиxорадкой и громом И к жизни воззвало XАРКНУВ В ТУНДРЫ ПРОНЗИТЕЛЬНОЙ КРОВЬЮ ЦВЕТОВ… - У-а!.. - родился ЦАП в даxе Снежки - паx-паx! В зубаx ззудки… Роет яму в парном снегу - У-гу-гу-гу!.. Каракурт!.. Гы-гы-гы!.. Бура-а-а-ан… Гора ползёт - Зу-зу-зу-зу… Горим… горим-го-го-го!.. В недраx дикий гудрон гудит - ГУ-ГУ-ГУР… Гудит земля, зудит земля… Зудозём… зудозём… Ребячий и щенячий пупок дискантно вопит: У-а-а! У-а-а!.. - а!.. Собаки в сеняx засутулились И тысячи беспроволочныx зертей И одна ведзьма под забором плачут: ЗА-XА-XА-XА - XА! а-а! За-xе-xе-xе! -е! ПА-ПА-А-ЛСЯ!!! Па-па-а-лся! Буран растёт… вьюга зудит… На кожаный костяк Вскочил Шаман Шаман Всеx запорошил: Зыз-з-з Глыз-з-з - Мизиз-з-з З-З-З-З! Шыга… Цуав… Ицив - ВСЕ СОБАКИ СДОXЛИ! Дыр бул щил убещур скум вы со бу р л эз Кручёных А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Мандельштам Осип. Стихотворения:

Стансы

Стихи о неизвестном солдате

Нашедший подкову

Грифельная ода

«Вехи дальнего обоза»

Батюшков

«В Петербурге мы сойдёмся снова»

Декабрист

«В разноголосице девического хора»

«Возьми на радость из моих ладоней»

Домби и сын

Айя-София

Адмиралтейство

Стансы

Необходимо сердцу биться: Входить в поля, врастать в леса. Вот «Правды» первая страница, Вот с приговором полоса. Дорога к Сталину - не сказка, Но только - жизнь без укоризн: Футбол - для молодого баска, Мадрида пламенная жизнь. Москва повтОрится в Париже, Дозреют новые плоды, Но я скажу о том, что ближе, Нужнее хлеба и воды, - О том, как вырвалось однажды: - Я не отдам его! - и с ним, С тобой, дитя высокой жажды, И мы его обороним: Непобедимого, прямого, С могучим смехом в грозный час, Находкой выхода прямого Ошеломляющего нас. И ты прорвёшься, может статься, Сквозь чащу прозвищ и имён И будешь сталинкою зваться У самых будущих времён… Но это ощущенье сдвига, Происходящего в веках, И эта сталинская книга В горячих солнечных руках - Да, мне понятно превосходство И сила женщины - её Сознанье, нежность и сиротство К событьям рвутся - в бытиё. Она и шутит величаво, И говорит, прощая боль, И голубая нитка славы В её волос пробралась смоль. И материнская забота Её понятна мне - о том, Чтоб ладилась моя работа И крепла - на борьбу с врагом.

Стихи о неизвестном солдате

Этот воздух пусть будет свидетелем, Дальнобойное сердце его, И в землянках всеядный и деятельный Океан без окна - вещество… До чего эти звёзды изветливы! Всё им нужно глядеть - для чего? В осужденье судьи и свидетеля, В океан без окна, вещество. Помнит дождь, неприветливый сеятель, - Безымянная манна его, - Как лесистые крестики метили Океан или клин боевой. Будут люди холодные, хилые Убивать, холодать, голодать И в своей знаменитой могиле Неизвестный положен солдат. Научи меня, ласточка хилая, Разучившаяся летать, Как мне с этой воздушной могилой Без руля и крыла совладать. И за Лермонтова Михаила Я отдам тебе строгий отчёт, Как сутулого учит могила И воздушная яма влечёт. Шевелящимися виноградинами Угрожают нам эти миры И висят городами украденными, Золотыми обмолвками, ябедами, Ядовитого холода ягодами - Растяжимых созвездий шатры, Золотые созвездий жиры… Сквозь эфир десятично-означенный Свет размолотых в луч скоростей Начинает число, опрозрачненный Светлой болью и молью нулей. И за полем полей поле новое Треугольным летит журавлём, Весть летит светопыльной обновою, И от битвы вчерашней светло. Весть летит светопыльной обновою: - Я не Лейпциг, я не Ватерлоо, Я не Битва Народов, я новое, От меня будет свету светло. Аравийское месиво, крошево, Свет размолотых в луч скоростей, И своими косыми подошвами Луч стоит на сетчатке моей. Миллионы убитых задёшево Протоптали тропу в пустоте, - Доброй ночи! всего им хорошего От лица земляных крепостей! Неподкупное небо окопное - Небо крупных оптовых смертей, - За тобой, от тебя, целокупное, Я губами несусь в темноте - За воронки, за насыпи, осыпи, По которым он медлил и мглил: Развороченных - пасмурный, оспенный И приниженный - гений могил. Хорошо умирает пехота, И поёт хорошо хор ночной Над улыбкой приплюснутой Швейка, И над птичьим копьём Дон-Кихота, И над рыцарской птичьей плюсной. И дружИт с человеком калека - Им обоим найдётся работа, И стучит по околицам века Костылей деревянных семейка, - Эй, товарищество, шар земной! Для того ль должен череп развиться Во весь лоб - от виска до виска, - Чтоб в его дорогие глазницы Не могли не вливаться войска? Развивается череп от жизни Во весь лоб - от виска до виска, - Чистотой своих швов он дразнит себя, Понимающим куполом яснится, Мыслью пенится, сам себе снится, - Чаша чаш и отчизна отчизне, Звёздным рубчиком шитый чепец, Чепчик счастья - Шекспира отец… Ясность ясеневая, зоркость яворовая Чуть-чуть красная мчится в свой дом, Словно обмороками затоваривая Оба неба с их тусклым огнём. Нам союзно лишь то, что избыточно, Впереди не провал, а промер, И бороться за воздух прожиточный - Эта слава другим не в пример. И сознанье своё затоваривая Полуобморочным бытиём, Я ль без выбора пью это варево, Свою голову ем под огнём? Для того ль заготовлена тара Обаянья в пространстве пустом, Чтобы белые звёзды обратно Чуть-чуть красные мчались в свой дом? Слышишь, мачеха звёздного табора, Ночь, что будет сейчас и потом? Наливаются кровью аорты, И звучит по рядам шепотком: - Я рождён в девяносто четвёртом, Я рождён в девяносто втором… - И в кулак зажимая истёртый Год рожденья - с гурьбой и гуртом Я шепчу обескровленным ртом: - Я рождён в ночь с второго на третье Января в девяносто одном Ненадёжном году - и столетья Окружают меня огнём.

Нашедший подкову
(Пиндарический отрывок)

Глядим на лес и говорим: - Вот лес корабельный, мачтовый, Розовые сосны, До самой верхушки свободные от мохнатой ноши, Им бы поскрипывать в бурю, Одинокими пиниями, В разъярённом безлесном воздухе; Под солёною пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе, И мореплаватель, В необузданной жажде пространства, Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра, Сличит с притяженьем земного лона Шероховатую поверхность морей. А вдыхая запах Смолистых слёз, проступивших сквозь обшивку корабля, Любуясь на доски Заклёпанные, слаженные в переборки Не вифлеемским мирным плотником, а другим - Отцом путешествий, другом морехода, - Говорим: - И они стояли на земле, Неудобной, как хребет осла, Забывая верхушками о корнях На знаменитом горном кряже, И шумели под пресным ливнем, Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли Свой благородный груз. С чего начать? Всё трещит и качается. Воздух дрожит от сравнений. Ни одно слово не лучше другого, Земля гудит метафорой, И лёгкие двуколки, В броской упряжи густых от натуги птичьих стай, Разрываются на части, Соперничая с храпящими любимцами ристалищ. Трижды блажен, кто введёт в песнь имя; Украшенная названьем песнь Дольше живёт среди других - Она отмечена среди подруг повязкой на лбу, Исцеляющий от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха - Будь то близость мужчины, Или запах шерсти сильного зверя, Или просто дух чебра, растёртого между ладоней. Воздух бывает тёмным, как вода, и всё живое в нём плавает, как рыба, Плавниками расталкивая сферу, Плотную, упругую, чуть нагретую, - Хрусталь, в котором движутся колёс и шарахаются лошади, Влажный чернозём Нееры, каждую ночь распаханный заново Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами. Воздух замешён так же густо, как земля, - Из него нельзя выйти, в него трудно войти. Шорох пробегает по деревьям зелёной лаптой: Дети играют в бабки позвонками умерших животных. Хрупкое исчисление нашей эры подходит к концу. Спасибо за то, что было: Я сам ошибся, я сбился, запутался в счёте. Эра звенела, как шар золотой, Полая, литая, никем не поддерживаемая, На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет». Так ребёнок отвечает: «Я дам тебе яблоко» или «Я не дам тебе яблока». И лицо его точный слепок с голоса, который произносит эти слова. Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла. Конь лежит в пыли и храпит в мыле, Но крутой поворот его шеи Ещё сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами, - Когда их было не четыре, А по числу камней дороги, Обновляемых в четыре смены, По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца. Так Нашедший подкову Сдувает с неё пыль И растирает её шерстью, пока она не заблестит, Тогда Он вешает её на пороге, Чтобы она отдохнула, И больше уж ей не придётся высекать искры из кремня. Человеческие губы, которым больше нечего сказать, Сохраняют форму последнего сказанного слова, И в руке остаётся ощущенье тяжести, Хотя кувшин наполовину расплескался, пока его несли домой. То, что я сейчас говорю, говорю не я, А вырыто из земли, подобно зёрнам окаменелой пшеницы. Одни на монетах изображают льва, Другие - голову. Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепёшки С одинаковой почестью лежат в земле; Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы. Время срезает меня, как монету, И мне уж не хватает меня самого.

Грифельная ода

Мы только с голоса поймём, Что там царапалось, боролось… Звезда с звездой - могучий стык, Кремнистый путь из старой песни, Кремня и воздуха язык, Кремень с водой, с подковой перстень. На мягком сланце облаков Молочный грифельный рисунок - Не ученичество миров, А бред овечьих полусонок. Мы стоя спим в густой ночи Под тёплой шапкою овечьей. Обратно в крепь родник журчит Цепочкой, пеночкой и речью. Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг Свинцовой палочкой молочной, Здесь созревает черновик Учеников воды проточной. Крутые козьи города, Кремней могучее слоенье; И всё-таки ещё гряда - Овечьи церкви и селенья! Им проповедует отвес, Вода их учит, точит время, И воздуха прозрачный лес Уже давно пресыщен всеми. Как мёртвый шершень возле сот, День пёстрый выметен с позором. И ночь-коршунница несёт Горящий мел и грифель кормит. С иконоборческой доски Стереть дневные впечатленья И, как птенца, стряхнуть с руки Уже прозрачные виденья! Плод нарывал. Зрел виноград. День бушевал, как день бушует. И в бабки нежная игра, И в полдень злых овчарок шубы. Как мусор с ледяных высот - Изнанка образов зелёных - Вода голодная течёт, Крутясь, играя, как зверёныш. И как паук ползёт по мне - Где каждый стык луной обрызган, На изумлённой крутизне Я слышу грифельные визги. Ломаю ночь, горящий мел, Для твёрдой записи мгновенной. Меняю шум на пенье стрел, Меняю строй на стрепет гневный. Кто я? Не каменщик прямой, Не кровельщик, не корабельщик, - Двурушник я, с двойной душой, Я ночи друг, я дня застрельщик. Блажен, кто называл кремень Учеником воды проточной. Блажен, кто завязал ремень Подошве гор на твёрдой почве. И я теперь учу дневник Царапин грифельного лета, Кремня и воздуха язык, С прослойкой тьмы, с прослойкой света; И я хочу вложить персты В кремнистый путь из старой песни, Как в язву, заключая в стык - Кремень с водой, с подковой перстень. Вехи дальнего обоза Сквозь стекло особняка. От тепла и от мороза Близкой кажется река. И какой там лес - еловый? Не еловый, а лиловый, И какая там берёза, Не скажу наверняка - Лишь чернил воздушных проза Неразборчива, легка.

Батюшков

Словно гуляка с волшебною тростью, Батюшков нежный со мною живёт. По переулкам шагает в Замостье, Нюхает розу и Зафну поёт. Ни на минуту не веря в разлуку, Кажется, я поклонился ему: В светлой перчатке холодную руку Я с лихорадочной завистью жму. Он усмехнулся. Я молвил: спасибо. И не нашёл от смущения слов: - Ни у кого - этих звуков изгибы… - И никогда - этот говор валов… Наше мученье и наше богатство, Косноязычный, с собой он принёс - Шум стихотворства и колокол братства И гармонический проливень слёз. И отвечал мне оплакавший Тасса: - Я к величаньям ещё не привык; Только стихов виноградное мясо Мне освежило случайно язык… Что ж! Поднимай удивлённые брови Ты, горожанин и друг горожан, Вечные сны, как образчики крови, Переливай из стакана в стакан… В Петербурге мы сойдёмся снова, Словно солнце мы похоронили в нём, И блаженное, бессмысленное слово В первый раз произнесём. В чёрном бархате советской ночи, В бархате всемирной пустоты, Всё поют блаженных жён родные очи, Всё цветут бессмертные цветы. Дикой кошкой горбится столица, На мосту патруль стоит, Только злой мотор во мгле промчится И кукушкой прокричит. Мне не надо пропуска ночного, Часовых я не боюсь: За блаженное, бессмысленное слово Я в ночи советской помолюсь. Слышу лёгкий театральный шорох И девическое «ах» - И бессмертных роз огромный ворох У Киприды на руках. У костра мы греемся от скуки, Может быть, века пройдут, И блаженных жён родные руки Лёгкий пепел соберут. Где-то грядки красные партера, Пышно взбиты шифоньерки лож, Заводная кукла офицера - Не для чёрных душ и низменных святош… Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи В чёрном бархате всемирной пустоты. Всё поют блаженных жён крутые плечи, А ночного солнца не заметишь ты.

Декабрист

«Тому свидетельство языческий сенат, - Сии дела не умирают». Он раскурил чубук и запахнул халат, А рядом в шахматы играют. Честолюбивый сон он променял на сруб В глухом урочище Сибири, И вычурный чубук у ядовитых губ, Сказавших правду в скорбном мире. Шумели в первый раз германские дубы, Европа плакала в тенетах, Квадриги чёрные вставали на дыбы На триумфальных поворотах. Бывало, голубой в стаканах пунш горит, С широким шумом самовара Подруга рейнская тихонько говорит, Вольнолюбивая гитара. Ещё волнуются живые голоса О сладкой вольности гражданства, Но жертвы не хотят слепые небеса, Вернее труд и постоянство. Всё перепуталось, и некому сказать, Что, постепенно холодея, Всё перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея. В разноголосице девического хора Все церкви нежные поют на голос свой, И в дугах каменных Успенского собора Мне брови чудятся, высокие, дугой. И с укреплённого архангелами вала Я город озирал на чудной высоте. В стенах Акрополя печаль меня снедала По русском имени и русской красоте. Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, Где голуби в горячей синеве, Что православные крюки поёт черница: Успенье нежное - Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборы С их итальянскою и русскою душой Напоминают мне явление Авроры, Но с русским именем и в шубке меховой. [Обращено к О. Арбениной] Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного мёда, Как нам велели пчёлы Персефоны. Не отвязать неприкреплённой лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчёлы, Что умирают, вылетев из улья. Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина - дремучий лес Тайгета, Их пища - время, медуница, мята. Возьми ж на радость дикий мой подарок, Невзрачное сухое ожерелье Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.

Домби и сын

Когда, пронзительнее свиста, Я слышу английский язык - Я вижу Оливера Твиста Над кипами конторских книг. У Чарльза Диккенса спросите, Что было в Лондоне тогда: Контора Домби в старом Сити И Темзы жёлтая вода… Дожди и слёзы. Белокурый И нежный мальчик - Домби-сын; Весёлых клэрков каламбуры Не понимает он один. В конторе сломанные стулья, На шиллинги и пенсы счёт; Как пчёлы, вылетев из улья, Роятся цифры круглый год. А грязных адвокатов жало Работает в табачной мгле - И вот, как старая мочала, Банкрот болтается в петле. На стороне врагов законы: Ему ничем нельзя помочь! И клетчатые панталоны, Рыдая, обнимает дочь…

«Айя-София»

Айя-София - здесь остановиться Судил Господь народам и царям! Ведь купол твой, по слову очевидца, Как на цепи, подвешен к небесам. И всем векам - пример Юстиниана, Когда похитить для чужих богов Позволила эфесская Диана Сто семь зелёных мраморных столбов. Но что же думал твой строитель щедрый, Когда, душой и помыслом высок, Расположил апсиды и экседры, Им указав на запад и восток? Прекрасен храм, купающийся в мире, И сорок окон - света торжество; На парусах, под куполом, четыре Архангела прекраснее всего. И мудрое сферическое зданье Народы и века переживёт, И серафимов гулкое рыданье Не покоробит тёмных позолот. Айя-София - храм св. Софии, построенный в Константинополе в 532 - 537 гг. в царствование византийского императора Юстиниана, повелевшего установить в нём колонны из храма Дианы (Артемиды) в Эфесе - одного из семи «чудес света» древности.
Апсиды - полукруглые выступы для алтарей и смежных помещений.
Экседры - полукруглые ниши.
Паруса - треугольные сферические своды, держащие купол (впервые применены в храме св. Софии).
И мудрое сферическое зданье // Народы и века переживёт. - После завоевания Константинополя турками в храме св. Софии устроена мечеть.

Адмиралтейство

В столице северной томится пыльный тополь, Запутался в листве прозрачный циферблат, И в тёмной зелени фрегат или акрополь Сияет издали, воде и небу брат. Ладья воздушная и мачта-недотрога, Служа линейкою преемникам Петра, Он учит: красота - не прихоть полубога, А хищный глазомер простого столяра. Нам четырёх стихий приязненно господство, Но создал пятую свободный человек. Не отрицает ли пространства превосходство Сей целомудренно построенный ковчег? Сердито лепятся капризные Медузы, Как плуги брошены, ржавеют якоря - И вот разорваны трёх измерений узы И открываются всемирные моря! Мандельштам О. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Мартынов Леонид. Стихотворения:

Градус тепла

Седьмое чувство

Вода

Градус тепла

Всё-таки Разрешилось, Больше терпеть не могла, Гнев положила на милость. Слышите: Градус тепла! И через зимние рамы Школьный доносится гам, К небу возносятся гаммы, Чтенье идёт по слогам. И на спортивных площадках Лёд под покровом воды В трещинках, в опечатках, Будто цыплячьи следы. Знаете, что это значит? Это ведь он, наконец, Прямо над лужами скачет Градус тепла, как птенец. Что уж он хочет, малютка, Как уж он будет расти, Как уж до первопутка Он ухитрится дойти - Кто его знает! Но радость Всем нам весна принесла. Вы понимаете: градус, Благостный Градус Тепла!

Седьмое чувство

Строятся разные небоскрёбы, - Зодчим слава и честь, Но человек уже хочет иного - Лучше того, что есть. Лучше и лучше пишутся книги, Всех их не перечесть, Но человек уже хочет иного - Лучше того, что есть. Тоньше и тоньше становятся чувства, Их уж не пять, а шесть, Но человек уже хочет иного - Лучше того, что есть. Знать о причинах, которые скрыты, Тайные ведать пути - Этому чувству шестому на смену, Чувство седьмое, расти! Определить это чувство седьмое Каждый по-своему прав. Может быть, это простое уменье Видеть грядущее въявь!

Вода

Вода Благоволила Литься! Она Блистала Столь чиста, Что - ни напиться, Ни умыться, И это было неспроста. Ей Не хватало Ивы, тала И горечи цветущих лоз. Ей водорослей не хватало И рыбы, жирной от стрекоз. Ей Не хватало быть волнистой, Ей не хватало течь везде. Ей жизни не хватало - Чистой, Дистиллированной Воде! Мартынов Л. Биография и стихотворения.

 !  Матвеева Новелла. Стихотворения:

Шарманщик

Цыганка

Страна Дельфиния

Капитан без усов

Окраина

Ветер

Гимн перцу

Шарманщик

На землю падал снег, И кто-то пел о том, Как жил да был старик С шарманкой И сурком. О том, что был он слеп, Но шёл за кем-то вслед, О том, что на земле Шарманок больше нет. Шарманок, шарманок, Шарманок больше нет. Скажите, а зачем Шарманка вам нужна? И сиплая совсем И хриплая она; Скрежещет, как возок, Скрипит, как бурелом, Как флюгер, как сапог, Как дерево с дуплом. Как дерево, как дерево, Как дерево с дуплом. Достойные друзья! Не спорю с вами я; Старик шарманщик пел Не лучше соловья. Но, тронув рукоять, Поверьте, что порой Он был самостоя- тель- нее, чем король. И счастье и печаль Звучали в песне той; Был тих её мотив, Старинный и простой… Не знаю, как мне быть! Нельзя ли как-нибудь Шарманку обновить, Шарманщика вернуть? Шарманщик! Эй, шарманщик! …Шарманщика вернуть.

Цыганка

Развесёлые цыгане по Молдавии гуляли И в одном селе богатом ворона коня украли. А ещё они украли молодую молдаванку: Посадили на полянку, воспитали как цыганку. Навсегда она пропала Под тенью загара! У неё в руках гитара, Гитара, гитара! Позабыла всё, что было, И не видит в том потери. (Ах, вернись, вернись, вернись! Ну, оглянись, по крайней мере!) Мыла в речке босы ноги, в пыльный бубен била звонко. И однажды из берлоги утащила медвежонка, Посадила на поляну, воспитала как цыгана; Научила бить баклушки, красть игрушки из кармана. С той поры про маму, папу Забыл медвежонок: Прижимает к сердцу лапу И просит деньжонок! Держит шляпу вниз тульёю… Так живут одной семьёю, Как хорошие соседи, Люди, кони и медведи. По дороге позабыли: кто украл, а кто украден. И одна попона пыли на коне и конокраде. Никому из них не страшен никакой недуг, ни хворость… По ночам поют и пляшут, на костры бросая хворост. А беглянка добрым людям Прохожим ворожит: Всё, что было, всё, что будет. Расскажет, как может… Что же с ней, беглянкой, было? Что же с ней, цыганкой, будет? Всё, что было, - позабыла, Всё, что будет, - позабудет.

Страна Дельфиния

Набегают волны синие. Зелёные? Нет, синие. Как хамелеонов миллионы, Цвет меняя на ветру. Ласково цветёт глициния - Она нежнее инея… А где-то есть земля Дельфиния И город Кенгуру. Это далеко! Ну что же? - Я туда уеду тоже. Ах ты, боже, ты мой боже, Что там будет без меня? Пальмы без меня засохнут, Розы без меня заглохнут, Птицы без меня замолкнут - Вот что будет без меня. Да, но без меня в который раз Отплыло судно «Дикобраз». Как же я подобную беду Из памяти сотру? А вчера пришло, пришло, пришло Ко мне письмо, письмо, письмо Со штемпелем моей Дельфинии, Со штампом Кенгуру. Белые конверты с почты Рвутся, как магнолий почки, Пахнут, как жасмин, но вот что Пишет мне родня: Пальмы без меня не сохнут, Розы без меня не глохнут, Птицы без меня не молкнут… Как же это без меня? Набегают волны синие. Зелёные? Нет, синие. Набегают слёзы горькие… Смахну, стряхну, сотру. Ласково цветёт глициния - Она нежнее инея… А где-то есть страна Дельфиния И город Кенгуру.

Капитан без усов

Вот передо мною море голубое, Плещет волна, волна. Знаю о чём, о чём Шепчет она, она. Шепчет она о том, что нет предела Снам и мечтам, мечтам. И всё зовёт, зовёт К дальним местам, местам. Я хочу под ветром яростным Плыть, плыть, плыть на судне парусном. Право, нравятся мне очень мало Корабли без парусов. Может быть, они удобнее И во многом бесподобнее, Всё равно они подобны старым Капитанам без усов. Капитан без усов, усов - Словно судно без парусов, А капитаны с усами - Словно суда с парусами. В чём клянусь вам шаландами, Неграми шоколадными, Льдиной, моржом, эскимосом, Якорем, трапом и тросом. Что обращаюсь я к волне безвестной, Словно к родной, родной? Мечта о плаванье Ты не со мной, со мной. Море и небо почернели грозно, Парус надут, надут, В гавань суда сюда Вновь не придут, придут. Я хочу под ветром яростным Плыть, плыть, плыть на судне парусном. Право, нравятся мне очень мало Корабли без парусов. Может быть, они удобнее И во многом бесподобнее, Всё равно они подобны старым Капитанам без усов. Капитан без усов, усов - Словно судно без парусов, А капитаны с усами - Словно суда с парусами. В чём клянусь вечно юными Рыболовными шхунами, Яхтой, баркасом, вельботом И старичком пакетботом.

Окраина

Летняя ночь была Тёплая, как зола… Так, незаметным шагом, До окраин я дошла. Эти окраины Были оправлены Вышками вырезными, Кружевными кранами. Облики облаков, Отблески облаков Плавали сквозь каркасы Недостроенных домов. Эти дома без крыш В белой ночной дали В пустошь меня зазвали, В грязь и глину завели. На пустыре ночном Светлый железный лом, Медленно остывая, Обдавал дневным теплом. А эти дома без крыш В душной ночной дали Что-то такое знали, Что и молвить не могли. Из-за угла, как вор, Вынырнул бледный двор: Там на ветру волшебном Танцевал бумажный сор. А эти дома без крыш Словно куда-то шли, Шли, - плыли, как будто были Не дома, а корабли. Встретилась мне в пути Между цементных волн Кадка с какой-то краской, Точно в тёплом море - чёлн. Палка-мешалка в ней, Словно в челне весло… От кораблей кирпичных Кадку-лодку отнесло. Было волшебно всё: Даже бумажный сор, Даже мешалку-палку Вспоминаю до сих пор. И эти дома без крыш, Светлые без огня; Эту печаль и радость, Эту ночь с улыбкой дня.

Ветер

Какой большой ветер Напал на наш остров! С домишек сдул крыши, Как с молока - пену, И если гвоздь к дому Пригнать концом острым, Без молотка, сразу, Он сам войдёт в стену. Сломал ветлу ветер, В саду сровнял гряды - Аж корешок редьки Из почвы сам вылез И, подкатясь боком К соседнему саду, В чужую врос грядку И снова там вырос. А шквал унёс в море Десятка два шлюпок, А рыбакам - горе, - Не раскурить трубок, А раскурить надо, Да вот зажечь спичку - Как на лету взглядом Остановить птичку. Какой большой ветер! Ох! Какой вихорь! А ты глядишь нежно, А ты сидишь тихо, И никакой силой Тебя нельзя стронуть: Скорей Нептун слезет Со своего трона. Какой большой ветер Напал на наш остров! С домов сорвал крыши, Как с молока - пену… И если гвоздь к дому Пригнать концом острым, Без молотка, сразу, Он сам уйдёт в стену.

Гимн перцу

Раскалённого перца стручок, Щедрой почвы ликующий крик, Ты, наверное, землю прожёг, Из которой чертёнком возник. Страны солнца, взлелеяв тебя, Проперчились до самых границ, Пуще пороха сыплют тебя Там из перечниц-пороховниц. Орден кухни, герб кладовых, Южных блюд огнедышащий флаг - Ты на полках, на пёстрых столах, В пыльных лавках - особенно в них. И представишь ли тёмный навес, Где серьгою трясёт продавец, Коли там не висят у дверей Связки перца, как связки ключей От запальчивых южных сердец? Я хвалю тебя! Ты молодец! Ты садишься на все корабли, Ты по радужной карте земли Расползаешься дымным пятном; Ты проходишь, как радостный гном, По извилистым тёплым путям, Сдвинув на ухо свой колпачок. И на север являешься к нам, Раскалённо-пунцовый стручок. И с тобою врывается юг В наши ветры и наши дожди… Просим! Милости просим, мой друг, В наши перечницы! Входи! Правда, мы - порожденье зимы, Но от острого рты не кривим, А при случае сможем и мы Всыпать перцу себе и другим. Разве даром в полях января Пахнет перцем российский мороз?! Разве шутка российская зря Пуще перца доводит до слёз?! …Славлю перец! - В зерне и в пыльце. Всякий: чёрный - в багряном борще (Как бесёнок в багряном плаще), Красно-огненный - в красном словце. Славлю перец! Во всём, вообще! Да; повсюду, во всём, вообще! Матвеева Н. Биография и стихотворения.

 !  Маяковский Владимир. Стихотворения:

Красавицы

Урожайный марш

Гимн здоровью

В авто

Любовь

Театры

Из улицы в улицу

Уличное

Утро

Красавицы
(Раздумье на открытии Grand Opera )

В смокинг вштопорен, побрит что надо, По гранд по опере гуляю грандом. Смотрю в антракте - красавка на красавице. Размяк характер - всё мне нравится. Талии - кубки. Ногти - в глянце. Крашеные губки розой убиганятся. Ретушь - у глаза, Оттеняет синь его. Спины из газа цвета лососиньего. Упадая с высоты, пол метут шлейфы. От такой красоты сторонитесь, рефы. Повернёт - в брильянтах уши. ПошевЕлится шаля - на грудинке ряд жемчужин обнажают шеншиля. Платье - пухом. Не дыши. Аж на старом на морже только фай да крепдешин, только облако жоржет. Брошки - блещут… нА тебе! - с платья с полуголого. Эх, к такому платью бы да ещё бы… голову. Большого оперного театра.

Урожайный марш

Добьёмся урожая мы - втройне, земля, рожай! Пожалте, уважаемый товарищ урожай! Чтоб даром не потели мы по одному, по два - колхозами, артелями объединись, братва. Земля у нас хорошая, землица неплоха, да надобно под рожь её заранее вспахать. Чем жить, зубами щёлкая в голодные года, с проклятою с трёхполкою покончим навсегда. Вредителю мы начисто готовим карачун. Сметём с полей кулачество, сорняк и саранчу. Разроем складов завали. От всех ответа ждём, - чтоб тракторы не ржАвели впустую под дождём. Поля пройдут науку под ветром-игруном… «Даёшь на дружбу руку, товарищ агроном!» Земля не хочет более терпеть плохой уход, - готовься, комсомолия, в передовой поход. Кончай с деревней серенькой, вставай, который сер! Вперегонки с Америкой иди, СССР! «Добьёмся урожая мы - втройне, земля, рожай! Пожалте, уважаемый товарищ урожай!»

Гимн здоровью

Среди тонконогих, жидких кровью, трудом поворачивая шею бычью, на сытый праздник тучному здоровью людей из мяса я зычно кличу! Чтоб бешеной пляской землю овить, скучную, как банка консервов, давайте весенних бабочек ловить сетью ненужных нервов! И по камням острым, как глаза ораторов, красавцы-отцы здоровых томов, потащим мордами умных психиатров и бросим за решётки сумасшедших домов! А сами сквозь город, иссохший как Онания, с толпой фонарей желтолицых, как скопцы, голодным самкам накормим желания, поросшие шерстью красавцы-самцы!

В авто

«Какая очаровательная ночь!» «Эта, (указывает на девушку), что была вчера, та?» Выговорили на тротуаре «поч- перекинулось на шины та». Город вывернулся вдруг. Пьяный на шляпы полез. Вывески разинули испуг. Выплевывали то «О», то «S». А на горе, где плакало темно и город робкий прилез, поверилось: обрюзгло «О» и гадко покорное «S».

Любовь

Девушка пугливо куталась в болото, ширились зловеще лягушечьи мотивы, в рельсах колебался рыжеватый кто-то, и укорно в буклях проходили локомотивы. В облачные пары сквозь солнечный угар врезалось бешенство ветрянОй мазурки, и вот я - озноенный июльский тротуар, а женщина поцелуи бросает - окурки! Бросьте города, глупые люди! Идите голые лить на солнцепёке пьяные вина в меха-груди, дождь-поцелуи в угли-щёки.

Театры

Рассказ о взлезших на подмосток аршинной буквою графишь, и зазывают в вечер с досок зрачки малёванных афиш. Автомобиль подкрасил губы у блеклой женщины Карьера, а с прилетавших рвали шубы два огневые фокстерьера. И лишь светящаяся груша о тень сломала копья драки, на ветке лож с цветами плюша повисли тягостные фраки.

Из улицы в улицу

У- лица. Лица у догов годов рез- че. Че- рез железных коней с окон бегущих домов прыгнули первые кубы. Лебеди шей колокольных, гнитесь в силках проводов! В небе жирафий рисунок готов выпестрить ржавые чубы. Пёстр, как форель, сын безузорной пашни. Фокусник рельсы тянет из пасти трамвая, скрыт циферблатами башни. Мы завоёваны! Ванны. Души. Лифт. Лиф души расстегнули, Тело жгут руки. Кричи, не кричи: «Я не хотела!» - резок жгут муки. Ветер колючий трубе вырывает дымчатой шерсти клок. Лысый фонарь сладострастно снимает с улицы чёрный чулок.

Уличное

В шатрах, истёртых ликов цвель где, из ран лотков сочилась клюква, а сквозь меня на лунном сельде скакала крашеная буква. Вбиваю гулко шага сваи, бросаю в бубны улиц дробь я. Ходьбой усталые трамваи скрестили блещущие копья. Подняв рукой единый глаз, кривая площадь кралась близко. Смотрело небо в белый газ лицом безглазым василиска.

Утро

Угрюмый дождь скосил глаза. А за решёткой чёткой железной мысли проводов - перина. И на неё встающих звёзд легко опёрлись ноги. Но ги- бель фонарей, царей в короне газа, для глаза сделала больней враждующий букет бульварных проституток. И жуток шуток клюющий смех - из жёлтых ядовитых роз возрос зигзагом. За гам и жуть взглянуть отрадно глазу: раба крестов страдающе-спокойно-безразличных, гроба домов публичных восток бросал в одну пылающую вазу. Маяковский В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Мережковский Дмитрий. Стихотворения:

«Голубое небо»

Голубое небо

Я людям чужд и мало верю Я добродетели земной: Иною мерой жизнь я мерю, Иной, бесцельной красотой. Я верю только в голубую Недосягаемую твердь. Всегда единую, простую И непонятную, как смерть. О, небо, дай мне быть прекрасным, К земле сходящим с высоты, И лучезарным, и бесстрастным, И всеобъемлющим, как ты. Мережковский Д. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Надсон Семён. Стихотворения:

Дурнушка

«Дурнушка! Бедная, как много унижений»

За что?

Дурнушка

Дурнушка! С первых лет над нею, Как несмываемый позор, Звучал всей горечью своею Бездушный этот приговор. Дурнушка! Прочь, тебя не нужно! За шумным, радостным столом, Где молодёжь пирует дружно, Ты будешь сумрачным пятном. Другим любовь, другим признанья, Пожатья рук, цветы венков; Тебе улыбка состраданья Иль смех назойливых глупцов. Отрада жгучих наслаждений - Не для тебя: как тяжкий гнёт, Как крест непонятых мучений, Любовь в душе твоей пройдёт…............... Гляди ж вперёд светло и смело; Верь, впереди не так темно, Пусть некрасиво это тело, Лишь сильно было бы оно; Пусть гордо не пленит собою Твой образ суетных очей, Но только мысль живой струёю В головке билась бы твоей… Дурнушка! Бедная, как много унижений, Как много горьких слёз судьба тебе сулит! Дитя, смеёшься ты… Грядущий ряд мучений Пока твоей души беспечной не страшит. Но он придёт, твой час… И грудь стеснят желанья, И ласк захочется, и негой вспыхнет взгляд, Но первые слова стыдливого признанья Из робких уст твоих бесплодно прозвучат. Семья, её очаг и мир её заветный Не суждены тебе… Дорогою своей Одна ты побредёшь с тоскою безответной И с грустью тихою в лучах твоих очей!

За что?

Любили ль вы, как я? Бессонными ночами Страдали ль за неё с мучительной тоской? Молились ли о ней с безумными слезами Всей силою любви, высокой и святой? С тех пор, когда она землёй была зарыта, Когда вы видели её в последний раз, С тех пор была ль для вас вся ваша жизнь разбита, И свет, последний свет, угаснул ли для вас? Нет!.. Вы, как и всегда, и жили, и желали; Вы гордо шли вперёд, минувшее забыв, И после, может быть, сурово осмеяли Страданий и тоски утихнувший порыв. Вы, баловни любви, слепые дети счастья, Вы не могли понять души её святой, Вы не могли ценить ни ласки, ни участья Так, как ценил их я, усталый и больной! За что ж, в печальный час разлуки и прощанья, Вы, только вы одни, могли в немой тоске Приникнуть пламенем последнего лобзанья К её безжизненной и мраморной руке? За что ж, когда её в могилу опускали И погребальный хор ей о блаженстве пел, Вы ранний гроб её цветами увенчали, А я лишь издали, как чуждый ей, смотрел? О, если б знали вы безумную тревогу И боль души моей, надломленной грозой, Вы расступились бы и дали мне дорогу Стать ближе всех к её могиле дорогой! Надсон С. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Пастернак Борис. Стихотворения:

Распад

Определение творчества

Дурной сон

Распад

Куда часы нам затесать? Как скоротать тебя, Распад? Поволжьем мира, чудеса Взялись, бушуют и не спят. И где привык сдаваться глаз На милость засухи степной, Она, туманная, взвилась Революционною копной. По элеваторам, вдали, В пакгаузах, очумив крысят, Пылают балки и кули, И кровли гаснут и росят. У звёзд немой и жаркий спор: Куда девался Балашов? В скольких верстах? И где Хопёр? И воздух степи всполошён: Он чует, он впивает дух Солдатских бунтов и зарниц. Он замер, обращаясь в слух. Ложится - слышит: обернись! Там - гул. Ни лечь, ни прикорнуть. По плошадям летает трут. Там ночь, шатаясь на корню, Целует уголь поутру.

Определение творчества

Разметав отвороты рубашки, Волосато, как торс у Бетховена, Накрывает ладонью, как шашки, Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно. И какую-то чёрную доведь, И - с тоскою какою-то бешеной - К преставлению света готовит, Конноборцем над пешками пешими. А в саду, где из погреба, со льду, Звёзды благоуханно разахались, Соловьём над лозою Изольды Захлебнулась Тристанова захолодь. И сады, и пруды, и ограды, И кипящее белыми воплями Мирозданье - лишь страсти разряды, Человеческим сердцем накопленной.

Дурной сон

Прислушайся к вьюге, сквозь дёсны процеженной, Прислушайся к голой побежке бесснежья. Разбиться им не обо что, и заносы Чугунною цепью проносятся понизу Полями, по чересполосице, в поезде, По воздуху, по снегу, в отзывах ветра, Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых, Сквозь доски, сквозь дёсны безносых трущоб. Полями, по воздуху, сквозь околесицу, Приснившуюся небесному постнику. Он видит: попадали зубы из челюсти, И шамкают замки, поместия с пришептом, Всё вышиблено, ни единого в целости, И постнику тошно от стука костей. От зубьев пилотов, от флотских трезубцев, От красных зазубрин карпатских зубцов. Он двинуться хочет, не может проснуться, Не может, засунутый в сон на засов. И видит ещё. Как назем огородника, Всю землю сравняли с землёй на Стоходе. Не верит, чтоб выси зевнулось когда-нибудь Во всю её бездну, и на небо выплыл, Как колокол на перекладине дали, Серебряный слиток глотательной впадины, Язык и глагол её, - месяц небесный. Нет, косноязычный, гундосый и сиплый, Он с кровью заглочен хрящами развалин. Сунь руку в крутящийся щебень метели, - Он на руку вывалится из расселины Мясистой култышкою, мышцей бесцельной На жиле, картечиной напрочь отстреленной. Его отожгло, как отёклую тыкву. Он прыгнул с гряды за ограду. Он в рытвине. Он сорван был битвой и, битвой подхлёснутый, Как шар, откатился в канаву с откоса Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых, Сквозь доски, сквозь дёсны безносых трущоб. Прислушайся к гулу раздолий неезженных, Прислушайся к бешеной их перебежке. Расскальзывающаяся артиллерия Тарелями ластится к отзывам ветра. К кому присоседиться, вёрстами меряя, Слова гололедицы, мглы и лафетов? И сказка ползёт, и клочки околесицы, Мелькая бинтами в желтке ксероформа, Уносятся с поезда в поле. Уносятся Платформами по снегу в ночь к семафорам. Сопят тормоза санитарного поезда. И снится, и снится небесному постнику… Пастернак Б. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Рождественский Роберт. Стихотворения:

Зачем снятся сны

Зачем снятся сны

Ты мне сказала: «Ночью Тебя я видела с другой! Снилось: на тонкой ноте в печке гудел огонь. Снилось, что пахло гарью. Снилось, метель мела, Снилось, что та - другая - тебя у метро ждала. И это было началом и приближеньем конца. Я где-то её встречала - жаль, не помню лица. Я даже тебя не помню, Помню, что это - ты… Медленно и небольно падал снег с высоты, Сугробы росли неизбежно возле холодной скамьи. Мне снилась твоя усмешка. Снились слёзы мои… Другая сидела рядом. Были щёки бледны… Если всё это - неправда, Зачем тогда снятся сны?! Зачем мне - скажи на милость - знать запах её волос?..» А мне ничего не снилось. Мне просто не спалось… Рождественский Р. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Светлов Михаил. Стихотворения:

Баллада о чекисте Иване Петрове

Похороны русалки

Звёзды

Призрак

На море

Ночные встречи

Баллада о чекисте Иване Петрове

Никита Смышляев - герой чугуна, Напечатан его портрет… А о нём - об Иване - узнает страна Спустя десятки лет. Почему Иван Петров молчалив И в тридцать лет поседел?.. Дела героя хранит архив Особо секретных дел. Я пожимаю твою ладонь - Она широка и крепка, Я слышу, как в ней шевелится огонь Бессонных ночей Чека! О тебе, о Петрове, в лесах, в полях, В тайге поют. О нашей борьбе, о наших днях, О ГПУ! Я поднимаю бокал вина За славу наших знамён, За героев, которых знает страна, Но не называет имён!

Похороны русалки

И хотела она доплеснуть до луны Серебристую пену волны. Лермонтов Рыбы собирались В печальный кортеж, Траурный Шопен Громыхал у заката… О светлой покойнице, Об ушедшей мечте, Плавники воздев, Заговорил оратор. Грузный дельфин И стройная скумбрия Плакали у гроба Горючими слезами. Оратор распинался, В грудь бия, Шопен зарыдал, Застонал И замер. Покойница лежала Бледная и строгая. Солнце разливалось Над серебряным хвостом. Ораторы сменяли Друг друга. И потом Двинулась процессия Траурной дорогою. Небо неподвижно. И море не шумит… И, вынув медальон, Где локон белокурый, В ледовитом хуторе Растроганный кит Седьмую папиросу, Волнуясь, Закуривал… Покойницу в могилу, Головою - на запад, Хвостом - на восток. И вознеслись в вышину Одиннадцать салютов - Одиннадцать залпов - Одиннадцать бурь Ударяли по дну… Над морем, Под облаком Тишина, За облаком - Звёзды Рассыпанной горсткой… Я с берега видел: Седая волна С печальным известьем Неслась к Пятигорску. Подводных глубин Размеренный ход, Качающийся гроб - Романтика в забвенье. А рядом Величавая Рыба-счетовод Высчитывает сальдо - Расход на погребенье. Рыба-счетовод Не проливала слёз, Она не грустила О тяжёлой потере. Светлую русалку Катафалк увёз, - Вымирают индейцы Подводной прерии… По небу полуночному Проходит луна, Сказка снаряжается К ночному полёту. Рыба-счетовод Сидит одна, Щёлкая костяшками На старых счётах. Девушка приснилась Прыщавому лещу, Юноша во сне По любимой томится. Рыба-счетовод Погасила свечу, Рыбе-счетоводу Ничего не приснится… Я с берега кидался, Я глубоко нырял, Я взволновал кругом, Я растревожил воду, Я рисковал как чёрт, Но не достал, Не донырнул До рыбы-счетовода. Я выполз на берег, Измученный, Без сил, И снова бросился, Переведя дыханье… Я заповедь твою Запомнил, Михаил, - Исполню, Лермонтов, Последнее желанье! Я буду плыть Сквозь эту гущу вод, Меж трупов моряков, Сквозь темноту, Чтоб только выловить, Чтоб рыба-счетовод Плыла вокруг русалки С карандашом во рту… Море шевелит Погибшим кораблём, Летучий Голландец Свернул паруса. Солнце поднимается Над Кавказским хребтом, На сочинских горах Зеленеют леса. Светлая русалка Давно погребена, По морю дельфин Блуждает сиротливо… И море бушует, И хочет волна Доплеснуть До прибрежного Кооператива. Эпиграф - из стихотворения Лермонтова «Русалка».
Одиннадцать салютов - одиннадцать залпов - одиннадцать бурь. Имеется в виду одиннадцатая годовщина Октябрьской революции.
Летучий Голландец - капитан сказочного судна, которое, согласно легенде, уже века бороздит воды океана, никогда не приставая к берегу.

Звёзды

Если тихо плачет скрипка, Я, как все, в платок сморкаюсь, Широчайшею улыбкой Я родителей встречаю. Но от бурь не спрячешь тело, Не спасёшь гортань от хрипа, Если время мне велело Быть с дубиной возле скрипок. Я видал его, глухого, Проливающего слёзы: Он часами ждал - Бетховен - Возле штаба у берёзы. Я в тот день был страшно занят. Он ушёл. И ночью поздней Музыкальными глазами На меня смотрели звёзды. В ожидании прихода Предрассветного тумана Заиграла вся природа На старинном фортепьяно. Звёзды все, склонившись низко, Мне на голову упали, - За меня, за коммуниста, Звёзды все голосовали.

Призрак

Я был совершенно здоровым в тот день, И где бы тут призраку взяться? В двенадцать часов появляется тень Без признаков галлюцинаций. (Она не похожа на мертвецов, Являвшихся прежде поэтам, Ей френч голубой заменяет покров, И кепка на череп надета. Чернеющих впадин безжизненный взгляд Под блеском пенсне оживает. И таза не видно - пуговиц ряд Наглухо всё закрывает.) - Привет мой земному! - Здорово, мертвец! Мне странно твоё посещенье. О, я ведь не Гамлет - мой старый отец Живёт на моём иждивенье. Зачем ты явился? О тень, удались! Ведь я (что для призрака хуже?) По убеждениям - матерьялист И комсомолец к тому же. Знакомство вести с мертвецами давно Для нас подозрительный признак. Поэтам теперешним запрещено Иметь хоть малюсенький призрак. И если войдёт посторонний ко мне И встретит нас - определённо Я медленно буду гореть на огне Уклонов, Уклонов, Уклонов… Мне голосом тихим мертвец отвечал С заметным загробным акцентом: - Мой друг! Я в твоём общежитье стучал В двери ко многим студентам. - Уйдите! - они мне кричали в ответ Дрожащими голосами. - Уйдите! Вон там проживает поэт, Ведущий дела с мертвецами. О друг мой земной, не гнушайся меня, Забудем о классовой розни. По вашей столице я шлялся три дня, Две ночи провёл на морозе. Я вышел из гроба как следует быть: С косою и в покрывале (Такие экскурсии - может быть, Ты вспомнишь - и прежде бывали). Но, только меня увидали в лесу В моём облачении древнем, Безжалостно отобрали косу И отослали в деревню. Я в город явился, и многих зевак Одежда моя удивляла. - Снимай покрывало, старый чудак! Кто носит теперь покрывала? Они выражали сочувствие мне И, чтоб облегчить мои муки, Мне выдали френч, подарили пенсне, Надели потёртые брюки. Тяжёл и неловок мой жизненный путь, Тем более, что не живой я… О друг мой живущий! Позволь отдохнуть Хотя б до рассвета с тобою!.. Он встал на колени, он плакал, он звал, Он принялся дико метаться… Я был беспощаден. Я призрак прогнал, Спасая свою репутацию. Теперь вспоминаю ночною порой О встрече такой необычной… Должно быть, на каменной мостовой Бедняга скончался вторично.

На море

Ночь надвинулась на прибой, Перемешанная с водой, Ветер, мокрый и чёрный весь, Погружается в эту смесь. Там, где издавна водяной Правил водами, бьёт прибой. Я плыву теперь среди них - Умирающих водяных. Ветер с лодкой бегут вдвоём, Ветер лодку толкнул плечом, Он помчит её напролом, Он завяжет её узлом. Пристань издали стережёт Мой уход и мой приход. Там под ветра тяжёлый свист Ждёт меня молодой марксист. Окатила его сполна Несознательная волна. Он - учёный со всех сторон - Поведеньем волны смущён. И кричит и кричит мне вслед: - Ты погиб, молодой поэт! - Дескать, пробил последний час Оторвавшемуся от масс! Трижды схваченная водой, Устремляется на прибой К небу в вечные времена Припечатанная луна. И, ломая последний звук, Мокрый ветер смолкает вдруг У моих напряжённых рук. Море смотрит наверх, а там По расчищенным небесам Путешествует лунный диск Из Одессы в Новороссийск. Я оставил своё весло, Море тихо его взяло. В небе тающий лунный дым Притворяется голубым. Но готова отдать удар Отдыхающая вода, И под лодкой моей давно Шевелится морское дно. Там взволнованно проплыла Одинокая рыба-пила, И четырнадцать рыб за ней Оседлали морских коней. Я готов отразить ряды Нападенья любой воды, Но оставить я не могу Человека на берегу. У него и у меня Одинаковые имена, Мы взрывали с ним не одну Сухопутную тишину. Но когда до воды дошло, Я налёг на своё весло, Он - противник морских простуд - Встал у берега на посту И кричит и кричит мне вслед: - Ты погиб, молодой поэт! - Дескать, пробил последний час Оторвавшемуся от масс. Тучи в небе идут подряд, Будто рота идёт солдат, Молнией вооружена, Офицеру подчинена. Лодке маленькой напролом Встал восхода громадный дом. Вёсла в руки, глаза туда ж, В самый верхний его этаж. Плыть сегодня и завтра плыть, Горизонтами шевелить, - Там, у края чужой земли, Дышат старые корабли. Я попробую их догнать, И стрелять в них, и попадать. Надо опытным быть пловцом, И, что шутка здесь ни при чём, Подтверждает из года в год Биография этих вод. Ветер с лодкой вступил в борьбу, Я навстречу ему гребу, Чтоб волна уйти не смогла От преследования весла.

Ночные встречи

Памяти Николая Кузнецова 1 Хриплый, придушенный стон часов Заставил открыть глаза. Было двенадцать. Улицу сон Ночным нападеньем взял. Зорким дозором скрестив пути, Мгла заняла углы, Даже фонарь не мог спастись От чёрных гусениц мглы. Оделся. Вышел один в тишине Послушать башенный бой. Тотчас же ночь потянулась ко мне Колькиной мёртвой рукой. А я не знал: протянуть ли свою? - Я ведь Кольку любил. Думал недолго, свернул на юг, И руку в карман вложил. Так я шёл час, два, Три, четыре, пять, Пока усталая голова К руке склонилась опять. И только хотел я назад свернуть, Прийти и лечь в постель, Как вором ночным, прорезав путь, Ко мне подошла тень. Я не дрогнул. Я знаю: давно В Москве привидений нет. И я сказал, улыбаясь в ночь: «Милый, денег нет! Ты знаешь, после дней борьбы Трудно поэтам жить, И шелест денег я забыл, И что на них можно купить. Смотри: на мне уже нет лица, Остался один аппетит, И щёки мои - как два рубца, И голод в них зашит». Она мне ответила - эта тень - Под ровный башенный бой: «Время не то, и люди не те, Но ты - остался собой. Ты всё ещё носишь в своих глазах Вспышки прошлых дней, Когда в крадущихся степях Шёл под командой моей. Степь казалась ещё темней От тёмных конских голов, И даже десяток гнилушек-пней Казался сотней врагов. В такие минуты руки мглы Воспоминания вяжут в узлы И бросают их на пути, Чтоб лошади легче было идти. А лошади, знаешь ты, всё равно, Где свет горит и где темно, В такие минуты лошадь и та - Словно сгущённая темнота. Не знаешь: где фронт, где тыл, Бьётся ночи пульс. Чувствуешь - движешься, чувствуешь - ты Хозяин своих пуль. Время не то пошло теперь, Прямо шагать нельзя. И для того, чтоб открыть дверь, Надо пропуск взять. Нынче не то, что у нас в степи, - Вольно нельзя жить. Строится дом, и каждый кирпич Хочет тебя убить. И ты с опаской обходишь дом, И руку вложил в карман, Где голодающим зверьком Дремлет твой наган». Она повторила - эта тень - Под ровный башенный бой: «Время не то, и люди не те, Но ты - остался собой. Не как пуля, как свеча, Будешь тихо тлеть…» И я сказал: «У меня печаль, У меня - товарищ в петле! Ты знаешь: к обществу мертвецов Я давно привык, Но синим знаменем лицо Выбросило язык. И часто я гляжу на себя, И руки берёт дрожь, Что больше всех из наших ребят Я на него похож!» Сумрак не так уже был густ, Мы повернули назад, И возле дверей моих на углу Мне мой взводный сказал: «В стянутых улицах городов Нашей большой страны Рукопожатия мертвецов Ныне отменены. Вот ты идёшь. У себя впереди Шариком катишь грусть, И нервный фонарь за тобой следит, И я за тебя боюсь. Видишь вон крышу? Взберись на неё, На самый конец трубы, - Увидишь могилы на много вёрст, Которые ты забыл. И над землёю высоко, С вершины, где реже мгла, Увидишь, как кладбище велико И как могила мала!» Он кончил. Выслушав его, Фонарь огонь гасил. И я молчал… А ночь у ног Легла без сил. Ушёл, и сонная земля Работы ждёт опять… Спасская башня Кремля Бьёт пять. В небе утреннем облака Мёрзнут в синем огне - Это Колькина рука Начинает синеть… 2 Поздно, почти на самой заре, Пришёл, разделся, лёг. Вдруг у самых моих дверей Раздался стук ног. Дверь отворилась под чьим-то ключом, Мрак и опять тишина… Я очутился с кем-то вдвоём, С кем - я не знал. Кто-то сел на мой стул, Тихий, как мертвец, И только слышен был стук Наших двух сердец. Потом, чтобы рассеять тишь, Он зажёг свет… «Миша, - спросил он, - ты не спишь?» - «Генрих, - сказал я, - нет!» Старого Гейне добрый взгляд Уставился на меня… - Милый Генрих! Как я рад Тебя наконец обнять! Я тебя каждый день читал Вот уже сколько лет… Откуда ты? Какой вокзал Тебе продал билет? «Не надо спрашивать мертвецов, Откуда они пришли. Не всё ли равно, в конце концов, Для жителей земли? Сейчас к тебе с Тверской иду, Прошёл переулком, как вор. Там Маяковский, будто в бреду, С Пушкиным вёл разговор. Я поздоровался. Он теперь - Самый лучший поэт. В поэтической толпе Выше его нет. Всюду проникли и растут Корни его дум, Но поедает его листву Гусеница Гум-Гум. Я оставил их. Я искал Тебя средь фонарей. Спустился вниз. Москва-река Тиха, как старый Рейн. Я испустил тяжёлый вздох И шлялся часа три, Пока не наткнулся на твой порог, Здесь, на Покровке, 3. …………………………… Ах, я знаю: удивлён ты - Как в разрушенной могиле На твоём я слышал фронте Эти скучные фамилии. Невозможное возможно - Нынче век у нас хороший. Ночью мёртвых осторожно Будят ваши книгоноши. Всем им книжечек примерно По пяти дают на брата, Ведь дела идут не скверно В литотделе Госиздата. Там по залам скорбным часом Бродят тощие мужчины И поют, смотря на кассу, О заводах, о машинах… Износившуюся тему Красно выкрасив опять, Под написанной поэмой Ставят круглую печать. Вы стоите в ожиданье, Ваш тяжёлый путь лишь начат… Ах, мой друг! От состраданья Я и сам сейчас заплачу. Мне не скажут: перестаньте! Мне ведь можно - для людей Я лишь умерший романтик, Не печатаюсь нигде… Ты лежи в своей кровати И не слушай вздор мой разный. Я ведь, в сущности, писатель Очень мелкобуржуазный. В разговорах мало толку, Громче песни, тише ропот. Я скажу, как комсомолка: Будь здоров, мне надо топать!» Гейне поднялся и зевнул, Устало сомкнув глаза, Потом нерешительно просьбу одну На ухо мне сказал… (Ту просьбу, что Гейне доныне таит, Я вам передать хотел, Но здесь мой редактор, собрав аппетит, Четыре строки съел). «Ну, а теперь прощай, мой друг, До гробовой доски!» Я ощутил на пальцах рук Холод его руки. Долго гудел в рассветной мгле Гул его шагов… Проснулся. Лежат у меня на столе Гейне - шесть томов. После строки «Здесь, на Покровке, 3» было: Скажи, это верно, что вся печать Бешеным лаем полна, И только Воронский должен молчать, - Один - как в небе луна? Ещё я слышал, который год В литературе тьма, И в этой тьме визжит и орёт Швабская школа МАПП. И больше всех, Горячей и злей - Родов (такой поэт). Его я знал ещё в жизни моей - Ему полтораста лет. Офицером звался тогда он. И мысль И стих были так же глупы… Стар он, как бог, и давно завелись В морщинах его - клопы. И будто в вашей пресной стране Безыменский - соль земли… Там Маяковский, будто в бреду, с Пушкиным вёл разговор. Речь идёт о стихотворении Маяковского «Юбилейное».
Покровка, 3 - дом, где находилось общежитие, в котором тогда жили молодые писатели, среди них - Светлов. Светлов М. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Северянин Игорь. Стихотворения:

Мороженое из сирени!

Кэнзель

Это было у моря

Фиалка

Мороженое из сирени!

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени! Полпорции десять копеек, четыре копейки буше. Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений… Поешь деликатного, площадь: придётся товар по душе! Я сливочного не имею, фисташковое всё распродал… Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле? Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа, На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ! Сирень - сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок… Мороженое из сирени! Мороженое из сирени! Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-Богу, похвалишь, дружок!

Кэнзель

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом По аллее олуненной Вы проходите морево… Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева, А дорожка песочная от листвы разузорена - Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый. Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная… Упоенье любовное Вам судьбой предназначено… В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом - Вы такая эстетная, Вы такая изящная… Но кого же в любовники! и найдётся ли пара Вам? Ножки пледом закутайте дорогим, ягуаровым, И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом, Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом, И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым - Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!..

Это было у моря
Поэма-миньонет

Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж… Королева играла - в башне замка - Шопена, И, внимая Шопену, полюбил её паж. Было всё очень просто, было всё очень мило: Королева просила перерезать гранат, И дала половину, и пажа истомила, И пажа полюбила, вся в мотивах сонат. А потом отдавалась, отдавалась грозово, До восхода рабыней проспала госпожа… Это было у моря, где волна бирюзова, Где ажурная пена и соната пажа.

Фиалка

Снежеет дружно, снежеет нежно, Над ручейками хрусталит хрупь. Куда ни взглянешь - повсюду снежно, И сердце хочет в лесную глубь. Мне больно-больно.. Мне жалко-жалко.. Зачем мне больно? Чего мне жаль? Ах, я не знаю; ах, я - фиалка, Так тихо-тихо ушла я в шаль. О, ты, чьё сердце крылит к раздолью, Ты триумфатор, ты властелин! Приди, любуйся моей фиолью - Моей печалью в снегах долин. О, ты, чьи мысли всегда крылаты, Всегда победны, внемли, о ты, Возьми в ладони меня, как в латы, Моей фиолью светя мечты!.. Северянин И. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Симонов Константин. Стихотворения:

«Далёкому другу»

Далёкому другу

И этот год ты встретишь без меня. Когда б понять ты до конца сумела, Когда бы знала ты, как я люблю тебя, Ко мне бы ты на крыльях долетела. Отныне были б мы вдвоём везде, Метель твоим бы голосом мне пела, И отраженьем в ледяной воде Твоё лицо бы на меня смотрело. Когда бы знала ты, как я тебя люблю, Ты б надо мной всю ночь, до пробужденья, Стояла тут, в землянке, где я сплю, Одну себя пуская в сновиденья. Когда б одною силою любви Мог наши души поселить я рядом, Твоей душе сказать: приди, живи, Бесплотна будь, будь недоступна взглядам, Но ни на шаг не покидай меня, Лишь мне понятным будь напоминаньем: В костре - неясным трепетом огня, В метели - снега голубым порханьем. Незримая, смотри, как я пишу Листки своих ночных нелепых писем, Как я слова беспомощно ищу, Как нестерпимо я от них зависим. Я здесь ни с кем тоской делиться не хочу, Своё ты редко здесь услышишь имя. Но если я молчу - я о тебе молчу, И воздух населён весь лицами твоими. Они кругом меня, куда ни кинусь я, Всё ты в мои глаза глядишь неутомимо. Да, ты бы поняла, как я люблю тебя, Когда б хоть день со мной тут прожила незримо..................................... Но ты и этот год встречаешь без меня… Симонов К. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Случевский Константин. Стихотворения:

Мемфисский жрец

Кукла

Весталка

Статуя

«Меня в загробном мире знают»

Камаринская

«Из Каира и Ментоны»

Мои желанья

«Ходит ветер избочась»

На кладбище

Мемфисский жрец

Когда я был жрецом Мемфиса Тридцатый год, Меня пророком Озириса Признал народ. Мне дали жезл и колесницу, Воздвигли храм; Мне дали стражу, дали жрицу - Причли к богам. Во мне народ искал защиты От зол и бед; Но страсть зажгла мои ланиты На старость лет. Клянусь! Клянусь бессмертным Фтою, - Широкий Нил, Такой красы своей волною Ты не поил!.. Когда, молясь, она стояла У алтаря И красным светом обливала Её заря; Когда, склонив свои ресницы, И вся в огне, Она по долгу первой жрицы Кадила мне… Я долго думал: царь по власти, Я господин Своей тоски и мощной страсти, Моих седин; Но я признал, блестя в короне, С жезлом в руке, Свой приговор в её поклоне, В моей тоске. Раз, службу в храме совершая, Устав молчать, Я, перстень свой сронив вставая, Велел поднять. Я ей сказал: «К началу ночи Взойдёт звезда, Все лягут спать; завесив очи - Придёшь сюда». Заря, кончаясь, трепетала И умерла, А ночь с востока набегала - Пышна, светла. И, купы звёзд в себе качая, Зажёгся Нил; В своих садах, благоухая, Мемфис почил. Я в храм пришёл. Я ждал свиданья, И долго ждал; Горела кровь огнём желанья, - Я изнывал. Зажглась румяная денница, И ночь прошла; Проснулась шумная столица, - Ты не была… Тогда, назавтра, в жертву мщенью, Я, как пророк, Тяжёлой пытке и сожженью Её обрёк… И я смотрел, как исполнялся Мой приговор И как, обуглясь, рассыпался Её костёр!

Кукла

Куклу бросил ребёнок. Кукла быстро свалилась, Стукнулась глухо о землю и навзничь упала… Бедная кукла! Ты так неподвижно лежала Скорбной фигуркой своей, так покорно сломилась, Руки раскинула, ясные очи закрыла… На человека ты, кукла, вполне походила!

Весталка

В храме пусто. Красным светом Обливаются колонны, С тихим треском гаснет пламя У весталки Гермионы. И сидит она на камне, Ничего не замечая, С плеч долой сползла одежда, Блещет грудь полунагая. Бледен лик преображённый, И глаза её закрыты, А коса, сбежав по тоге, Тихо падает на плиты. Каждой складкой неподвижна, Не глядит и не вздыхает; И на белом изваяньи Пламя красное играет. Снится ей покой богатый, Золочёный и счастливый; На широком, пышном ложе Дремлет юноша красивый. В ноги сбито покрывало, Жмут докучные повязки, Дышат свежестью и силой Все черты его и краски… Снится ей народ и площадь, Снятся ликторы, эдилы, Шум и клики, - мрак, молчанье И тяжёлый гнёт могилы… В храме пусто… Гаснет пламя! Чуть виднеются колонны… Веста! Веста! Пощади же Сон весталки Гермионы!..

Статуя

П. В. Быкову Над озером тихим и сонным, Прозрачен, игрив и певуч, Сливается с камней на камни Холодный железистый ключ. Над ним молодой гладиатор: Он ранен в тяжёлом бою, Он силится брызнуть водою В глубокую рану свою. Как только затеплятся звёзды И ночь величаво сойдёт, Выходят на землю туманы, Выходит русалка из вод. И, к статуе грудь прижимая, Косою ей плечи обвив, Томится она и вздыхает, Глубокие очи закрыв. И видят полночные звёзды, Как просит она у него Ответа, лобзанья и чувства И как обнимает его. И видят полночные звёзды И шепчут двурогой луне, Как холоден к ней гладиатор В своём заколдованном сне. И долго два чудные тела Белеют над спящей водой… Лежит неподвижная полночь, Сверкая алмазной росой; Сияет торжественно небо, На землю туманы ползут; И слышно, как мхи прорастают, Как сонные травы цветут… Под утро уходит русалка, Печальна, бела и бледна, И, в сонные волны спускаясь, Глубоко вздыхает она… Меня в загробном мире знают, Там много близких, там я - свой! Они, я знаю, ожидают… А ты и здесь, и там - чужой! «Ему нет места между нами, - Вольны умершие сказать, - Мы все, да, все, живём сердцами, А он? Ему где сердце взять? Ему здесь будет несподручно, Он слишком дерзок и умён; Жить в том, что осмеял он, - скучно, Он не захочет быть смешон. Всё им поруганное - видеть, Что отрицал он - осязать, Без права лгать и ненавидеть В необходимости - молчать!» Ты предвкуси такую пытку: Жить вне злословья, вне витийств! Там не подрежет Парка нитку! Не может быть самоубийств! В неисправимости былого, Под гнётом страшного ярма, Ты, бедный, не промолвишь слова И там - не здесь - сойдёшь с ума!

Камаринская

Из домов умалишённых, из больниц Выходили души опочивших лиц; Были веселы, покончивши страдать, Шли, как будто бы готовились плясать. «Ручку в ручку дай, а плечико к плечу… Не вернуться ли нам жить?» - «Ой, не хочу! Из покойничков в живые нам не лезть, - Знаем, видим - лучше смерть, как ни на есть!» Ах! Одно же сердце у людей, одно! Истомилося, измаялось оно; Столько горя, нужды, столько лжи кругом, Что гуляет зло по свету ходенём. Дай копеечку, кто может, беднякам, Дай копеечку и нищим духом нам! Торопитесь! Будет поздно торопить. Сами станете копеечки просить… Из домов умалишённых, из больниц Выходили души опочивших лиц; Были веселы, покончивши страдать, Шли, как будто бы готовились плясать… Из Каира и Ментоны, Исполняя церкви чин, К нам везут мужья и жёны Прах любимых половин… В деревнях и под столицей Их хоронят на Руси: На, мол, жил ты за границей - Так земли родной вкуси! Бренным телом на подушке Всё отдай, что взял, назад… За рубли вернув полушки, Русский край, ты будешь рад!

Мои желанья

Что за вопросы такие? Открыть тебе мысли и чувства!.. Мысли мои незаконны, желания странны и дики, А в разговорах пустых только без толку жизнь выдыхаешь. Право, пора дорожить и собой и своим убежденьем, - Ум прошутить, оборвать, перемять свои чувства нетрудно. Мало ли, как я мечтаю, и многого в жизни хочу я!.. Прежде всего мне для счастья сыскать себе женщину надо. Женщина вся в нежном сердце и в мягкости линий, Женщина вся в чистоте, в непорочности чувства; Мне не философа, мне не красавицу нужно; мне нужны Ясные очи, коса до колен и подчас поцелуи. С этакой женщиной труд будет легче и радость полнее. Я бы хотел отыскать себе близких по цели и сердцу, Честных людей, прозревающих жизнь светлым оком рассудка. С ними сходясь, в откровенных беседах часы коротая, Мог бы я силы свои упражнять, проверять свои мысли. Словом живым заменил бы я мёртвые речи печати; Голос из книги - не то, что живой, вызывающий голос. Я бы хотел, взявши в руки свой посох, спокойно пуститься Тем же путём, по которому шло человечество в жизни. С Жёлтой реки до священных лесов светлоструйного Ганга, С жарких пустынь, где в конических надписях камни пестреют, Шёл бы я рядом развалин столиц азиатских народов; Снёс свой поклон пирамидам и гордо-задумчивым сфинксам. В рощах Эллады, на мраморных плитах колонн Парфенона Мог бы я сесть отдохнуть, подошедши к Эгейскому морю, Прежде чем следовать берегом моря за ходом народов, Прежде чем сжиться с историей Рима и с жизнью Европы. Я бы хотел, обратившись на время в печатную книгу, В книгу хорошую, полную силы и смысла живого, Слиться с народом; себя позабыв, утонуть в нём, стереться, Слушать удары тяжёлого пульса общественной жизни, Видеть во всей наготе убеждения каст и сословий; Выведать нужды одних, утешать их во время движенья,.......................... Стать на виду у других.............. Я бы хотел, проходя по широкой, бушующей жизни, Сердцем ответить на всё, пережить всё, что можно, на свете, Всем насладиться душою, и злом и добром человека, Светлым твореньем искусства, и даже самим преступленьем, Ежели только оно не противно той истине светлой, Смыслу которой законы и люди так часто враждебны. Я бы хотел, умирая, весь скарб своих сил и познаний, Весь передать существу молодому, богатому жизнью; Пусть бы он начал с того, чем я кончил свой труд и печали, Пусть бы и он и преемник его умирали для внуков С чистою совестью, светлою мыслью и полным сознаньем. Я бы хотел после смерти, свободен, бесстрастен и вечен, Сделаться зрителем будущих лиц и грядущих событий; Чувствовать - мыслью, недвижно дремать в созерцаньи глубоком, Но не ворочаться к жизни, к её мелочной обстановке Из уваженья к себе и к ошибкам прошедшего века! Ходит ветер избочась Вдоль Невы широкой, Снегом стелет калачи Бабы кривобокой. Бьётся весело в гранит, Вихри завивает, И, метелицей гудя, Плачет да рыдает. Под мостами свищет он И несёт с разбега Белогрудые холмы Молодого снега. Под дровнишки мужика Всё ухабы сует, Кляче в старые бока Безотвязно дует. Он за валом крепостным Воет жалким воем На соборные часы С их печальным боем: Много близких голосов Слышно в песнях ваших, Сказок муромских лесов, Песен дедов наших! Ходит ветер избочась Вдоль Невы широкой, Снегом стелет калачи Бабы кривобокой.

На кладбище

Я лежу себе на гробовой плите, Я смотрю, как ходят тучи в высоте, Как под ними быстро ласточки летят И на солнце ярко крыльями блестят. Я смотрю, как в ясном небе надо мной Обнимается зелёный клён с сосной, Как рисуется по дымке облаков Подвижной узор причудливых листов. Я смотрю, как тени длинные растут, Как по небу тихо сумерки плывут, Как летают, лбами стукаясь, жуки, Расставляют в листьях сети пауки… Слышу я, как под могильною плитой, Кто-то ёжится, ворочает землёй, Слышу я, как камень точат и скребут И меня чуть слышным голосом зовут: «Слушай, милый, я давно устал лежать! Дай мне воздухом весенним подышать, Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть, Дай расправить мне придавленную грудь. В царстве мёртвых только тишь да темнота, Корни крепкие, да гниль, да мокрота, Очи впавшие засыпаны песком, Череп голый мой источен червяком, Надоела мне безмолвная родня. Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?» Я молчал и только слушал: под плитой Долго стукал костяною головой, Долго корни грыз и землю скрёб мертвец, Копошился и притихнул наконец. Я лежал себе на гробовой плите, Я смотрел, как мчались тучи в высоте, Как румяный день на небе догорал, Как на небо бледный месяц выплывал, Как летели, лбами стукаясь, жуки, Как на травы выползали светляки… Случевский К. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Смеляков Ярослав. Стихотворения:

Мой учитель

Стихи, написанные в фотоателье

Сосед

Денис Давыдов

В защиту домино

Переулок

Наш герб

Памятник

Алёнушка

Кладбище паровозов

Портрет

Дорога на Ялту

Вор

Смерть бригадира

«Баллада о числах»

Мой учитель

Был учитель высоким и тонким, с ястребиной сухой головой; жил один, как король, в комнатёнке на втором этаже под Москвой. Никаким педантизмом не связан, беззаветный его ученик, я ему и народу обязан тем, что всё-таки знаю язык. К пониманью ещё не готовый, слушал я, как открытье само, слово Пимена и Годунова, и смятенной Татьяны письмо. Под цветением школьных акаций, как в подсумок, я брал сгоряча динамитный язык прокламаций, непреложную речь Ильича. Он вошёл в мои книжки неплохо. Он шумит посильней, чем ковыль, тот, что ты создавала, эпоха, - большевистского времени стиль. Лишь сейчас, сам уж вроде бы старый, я узнал из архива страны, что учитель мой был комиссаром отгремевшей гражданской войны. И ничуть не стесняюсь гордиться, что на карточке давней в Москве комиссарские вижу петлицы и звезду на прямом рукаве.

Стихи, написанные в фотоателье

Живя свой век грешно и свято, недавно жители земли, придумав фотоаппараты, залог бессмертья обрели. Что - зеркало? Одно мгновенье, одна минута истекла, и веет холодом забвенья от опустевшего стекла. А фотография сырая, продукт умелого труда, наш облик точно повторяет и закрепляет навсегда. На самого себя не трушу глядеть тайком со стороны. Отретушированы души и в список вечный внесены. И после смерти, как бы дома, существовать доступно мне в раю семейного альбома или в читальне на стене.

Сосед

Здравствуй, давний мой приятель, гражданин преклонных лет, неприметный обыватель, поселковый мой сосед. Захожу я без оглядки в твой дощатый малый дом. Я люблю четыре грядки и рябину под окном. Это всё, весьма умело, не спеша поставил ты для житейской пользы дела и ещё для красоты. Пусть тебя за то ругают, перестроиться веля, что твоя не пропадает, а шевелится земля. Мы-то знаем, между нами, что вернулся ты домой не с чинами-орденами, а с медалью боевой. И она весьма охотно, сохраняя бравый вид, вместе с грамотой почётной в дальнем ящике лежит. Персонаж для щелкопёров, Мосэстрады анекдот, жизни главная опора, человечества оплот. Я, об этом забывая, не стесняюсь повторить, что и сам я обываю и ещё настроен быть. Не ваятель, не стяжатель, не какой-то сукин сын - мой приятель, обыватель, непременный гражданин.

Денис Давыдов

Утром, вставя ногу в стремя, - ах, какая благодать! - ты в теперешнее время умудрился доскакать. (Есть сейчас гусары кроме: наблюдая идеал, вечерком стоят на стрёме, как ты в стремени стоял. Не угасло в наше время, не задули, извини, отвратительное племя: «Жомини да Жомини».) На мальчишеской пирушке В Церском, - чтоб ему! - Селе были вы - и ты и Пушкин - оба-два навеселе. И тогда тот мальчик чёрный прокурат и либерал, по-нахальному покорно вас учителем назвал. Обождите, погодите, не шумите - боже мой! - раз вы Пушкина учитель, значит, вы учитель мой!

В защиту домино

В газете каждой их ругают весьма умело и умно, тех человеков, что играют, придя с работы, в домино. А я люблю с хорошей злостью в июньском садике, в углу, стучать той самой чёрной костью по деревянному столу. А мне к лицу и вроде впору в кругу умнейших простаков игра матросов, и шахтёров, и пенсионных стариков. Я к ним, рассержен и обижен, иду от прозы и стиха и в этом, право же, не вижу самомалейшего греха. Конечно, все культурней стали, но населяют каждый дом не только Котовы и Тали, не все Ботвинники притом. За агитацию - спасибо! Но ведь, мозгами шевеля, не так-то просто сделать «рыбу» или отрезать два «дупля».

Переулок

Ничем особым не знаменит - в домах косых и сутулых - с утра, однако, вовсю шумит окраинный переулок. Его, как праздничным кумачом и лозунгами плаката, забили новеньким кирпичом, засыпали силикатом. Не хмурясь сумрачно, а смеясь, прохожие, как подростки, с азартом вешнюю топчут грязь, смешанную с извёсткой. Лишь изредка чистенький пешеход, кошачьи зажмуря глазки, бочком строительство обойдёт с расчётливою опаской. Весь день, бездельникам вопреки, врезаются в грунт лопаты, гудят свирепо грузовики, трудится экскаватор. Конечно, это совсем не тот, что где-нибудь на каналах в отвёрстый зев полгоры берёт и грузит на самосвалы. Но этот тоже пыхтит не зря, недаром живёт на свете - младший братишка богатыря, известного всей планете. Вздымая над этажом этаж, подъёмные ставя краны, торопится переулок наш за пятилетним планом. Он так спешит навстречу весне, как будто в кремлёвском зале с большими стройками наравне судьбу его обсуждали. Он так старается дотемна, с такою стучит охотой, как будто огромная вся страна следит за его работой.

Наш герб

Случилось это в тот великий год, когда восстал и победил народ. В нетопленный кремлёвский кабинет пришли вожди державы на Совет. Сидели с ними за одним столом кузнец с жнеёй, ткачиха с батраком. А у дверей, отважен и усат, стоял с винтовкой на посту солдат. Совет решил: - Мы на земле живём и нашу землю сделаем гербом. Пусть на гербе, как в небе, навсегда сияет солнце и горит звезда. А остальное - трижды славься, труд! - пусть делегаты сами принесут. Принёс кузнец из дымной мастерской своё богатство - вечный молот свой. В куске холста из дальнего села свой острый серп крестьянка принесла. Тяжёлый сноп, в колосьях и в цветах, батрак принёс в натруженных руках. И, сапогами мёрзлыми стуча, внесла ткачиха свиток кумача. И молот тот, что кузнецу служил, с большим серпом Совет соединил. Тяжёлый сноп, наполненный зерном, Совет обвил октябрьским кумачом. И лозунг наш, по слову Ильича, начертан был на лентах кумача. Хотел солдат - не смог солдат смолчать - свою винтовку для герба отдать.

Памятник

Приснилось мне, что я чугунным стал. Мне двигаться мешает пьедестал. В сознании, как в ящике, подряд чугунные метафоры лежат. И я слежу за чередою дней из-под чугунных сдвинутых бровей. Вокруг меня деревья все пусты, на них ещё не выросли листы. У ног моих на корточках с утра самозабвенно лазит детвора, а вечером, придя под монумент, толкует о бессмертии студент. Когда взойдёт над городом звезда, однажды ночью ты придёшь сюда. Всё тот же лоб, всё тот же синий взгляд, всё тот же рот, что много лет назад. Как поздний свет из тёмного окна, я на тебя гляжу из чугуна. Недаром ведь торжественный металл моё лицо и руки повторял. Недаром скульптор в статую вложил всё, что я значил и зачем я жил. И я сойду с блестящей высоты на землю ту, где обитаешь ты. Приближусь прямо к счастью своему, рукой чугунной тихо обниму. На выпуклые грозные глаза вдруг набежит чугунная слеза. И ты услышишь в парке под Москвой чугунный голос, нежный голос мой.

Алёнушка

У моей двоюродной сестрички твёрдый шаг и мягкие косички. Аккуратно платьице пошито. Белым мылом лапушки помыты. Под бровями в солнечном покое тихо светит небо голубое. Нет на нём ни облачка, ни тучки. Детский голос. Маленькие ручки. И повязан крепко, для примера, красный галстук - галстук пионера. Мы храним - Аленушкино братство - нашей Революции богатство. Вот она стоит под небосводом, в чистом поле, в полевом венке - против вашей статуи Свободы с атомным светильником в руке.

Кладбище паровозов

Кладбище паровозов. Ржавые корпуса. Трубы полны забвенья, свинчены голоса. Словно распад сознанья - полосы и круги. Грозные топки смерти. Мёртвые рычаги. Градусники разбиты: цифирки да стекло - мёртвым не нужно мерить, есть ли у них тепло. Мёртвым не нужно зренья - выкрошены глаза. Время вам подарило вечные тормоза. В ваших вагонах длинных двери не застучат, женщина не засмеётся, не запоёт солдат. Вихрем песка ночного будку не занесёт. Юноша мягкой тряпкой поршни не оботрёт. Больше не раскалятся ваши колосники. Мамонты пятилеток сбили свои клыки. Эти дворцы металла строил союз труда: слесари и шахтёры, сёла и города. Шапку сними, товарищ. Вот они, дни войны. Ржавчина на железе, щёки твои бледны. Произносить не надо ни одного из слов. Ненависть молча зреет, молча цветёт любовь. Тут ведь одно железо. Пусть оно учит всех. Медленно и спокойно падает первый снег.

Портрет

Сносились мужские ботинки, армейское вышло бельё, но красное пламя косынки всегда освещало её. Любила она, как отвагу, как средство от всех неудач, кусочек октябрьского флага - осеннего вихря кумач. В нём было бессмертное что-то: останется угол платка, как красный колпак санкюлота и чёрный венок моряка. Когда в тишину кабинетов её увлекали дела - сама революция это по каменным лестницам шла. Такие на резких плакатах печатались в наши года прямые черты делегаток, молчащие лица труда. Лишь как-то обиженно жалась и таяла в области рта ослабшая смутная жалость, крестьянской избы доброта. Но этот родник её кроткий был, точно в уступах скалы зажат небольшим подбородком и выпуклым блеском скулы…

Дорога на Ялту

Померк за спиною вагонный пейзаж. В сиянье лучей золотящих заправлен автобус, запрятан багаж в пыльный багажный ящик. Пошире теперь раскрывай глаза. Здесь всё для тебя: от земли до небес. Справа - почти одни чудеса, слева - никак не меньше чудес. Ручьи, виноградники, петли дороги, увитые снегом крутые отроги, пустынные склоны, отлогие скаты - все без исключения, честное слово! - частью - до отвращения лилово, а частью - так себе, лиловато. За поворотом - другой поворот. Стоят деревья различных пород. А мы вот - неутомимо, сначала под солнцем, потом в полумгле - летим по кремнистой крымской земле, стремнин и строений мимо. И, как завершенье, внизу, в глубине, под звёздным небом апреля, по берегу моря - вечерних огней рассыпанное ожерелье. Никак не пойму, хоть велик интерес, сущность явления: вроде звёзды на землю сошли с небес, а может, - огни в небеса уходят. Меж дивных красот - оглушённый - качу, да быстро приелась фантазия: хочу от искусства, от жизни хочу побольше разнообразия. А впрочем - и так хорошо в Крыму: апрельская ночь в голубом дыму, гора - в ледяной короне. Таким величием он велик, что я бы совсем перед ним поник, да выручила ирония.

Вор

Бывают такие бессонные ночи: лежишь на кровати - скрипит кровать, и ветер, конечно, не много, не очень, но всё же пытается помешать. И дождик, невзрачный, унылый и кроткий, падает на перезревшие ветки, и за фанерною перегородкой вздыхает беременная соседка. В такую-то полночь (верьте не верьте), потупив явно стыдливый взор и отстранив назойливый ветер, в форточку лезет застенчивый вор. Мне неудобно, мне даже стыдно. Что он возьмёт - черновики? Где ж это, братцы читатели, видно, чтоб похитители крали стихи? Ему же надо большие узлы, шубы, костюмы, салфетки и шторы. Нет у меня ничего и, увы, будет, наверно, не скоро. Думаю я: ну ладно, что ж, трудно бедняге - привычка. В правой руке - настоящий нож, в левой руке - отмычка. Лезет в окно, а оно гремит джаз-бандом на вечеринке. Фонарь зажигает - фонарь не горит (наверно, купил на рынке). На стул натолкнулся, порвал штаны. Конечно, ему незнакомо… Зажёг я свет и сказал: - Гражданин, садитесь, будьте как дома. Уж вы извините, что я не одет, вы ведь не предупредили, вы ж за последние двадцать лет даже не заходили. Быть может, не нравится вам разговор, но я не о вашей вине ведь. Оно, конечно, вы опытный вор, вам это дело виднее. Но вам неудобно на улице - дождь, ещё, чего доброго, схватите грипп. И вор соглашается: - Нет, отчего ж, давайте поговорим. Потом я мочалил над примусом спички («Не разжигается, стерва!»), а вор в это время своею отмычкой пытался открыть консервы. И только когда колбаса подгорела и чайник устал нагибаться, я бухнул: - Мне кажется, устарела ваша квалификация. Мне кажется (в этом уверен я), что за столом не мы, не просто два человека сидят, а старый и новый мир. Один этот - новый и нужный нам, растущий из года в год. Один этот - наш - выдвигает план и выполняет его. Один этот, - я даже захлебнулся и ложечкой помахал, - один этот бьётся горячим пульсом в каждой строке стиха. В одном этом мы вырастаем и любим, в одном этом парни отвагой горят. Один этот вас называет «люмпен» и добавляет «пролетариат». И вы, представитель другого мира, попавший к строителям невзначай, сидите в чужой коммунальной квартире и пьёте взращённый ударником чай, едите из этих весёлых тарелок, готовых над вами смеяться. Она действительно устарела, ваша квалификация. Вы мимо труда, пятилетки мимо ходите мокрою ночью, и это когда нам необходимы профессор и чернорабочий. Ах, в чью стенгазету, зачем и кому вам написать, неодетому: «Товарищ завком, оглянись, ау!», «Охрана труда, где ты?» И знаете что? Я придумал исход: идите, пожалуй, хоть к нам на завод. У вас накопилась какая-то ловкость, научитесь быстро. И скоро вы будете в новой просторной спецовке стоять над гудящим мотором. Вам в руки дадут профсоюзный билет, вам премией будет рубашка. И мы напечатаем ваш портрет в нашей многотиражке. Вы нам поможете, мы проведём пятилетку в четыре года. Вы в комнату эту войдёте и днём и даже с парадного входа. Рассвет начинается. Лампа горит. По небу плывут облака. А вор улыбается и говорит: - Спасибо, товарищ. Пока.

Смерть бригадира

Вчера работал бригадир, склонившись над станком. Сегодня он лежит в гробу, обитом кумачом. А зубы сжаты. И глаза закрыты навсегда. И не раскроет их никто. Нигде. И никогда. И тяжело тебе лежать в последней из квартир, и нелегко тебе молчать, товарищ бригадир. Твой цех в молчанье понесёт тебя по мостовой. В зелёный день в последний раз пойдём мы за тобой. Но это завтра. А пока, молчанью вопреки, от гула, сжатого в винтах, качаются станки. За типографии окном шумит вечерний мир, гудит и ходит без тебя, товарищ бригадир. Врывайся с маху в эту жизнь, до полночи броди! А ты не слышишь. Ты лежишь, товарищ бригадир. Недаром заходил в завком сегодня плановик. И станет за твоим станком упрямый ученик. Он перекрутит все винты, все гайки развернёт. Но я ручаюсь, что станок по-прежнему пойдёт. Ты жизнь свою не потерял, гуляя и трубя. Страна, машина и реал запомнили тебя. И ты недаром сорок лет в цехах страны провёл, и ты недаром научил работать комсомол. Двенадцать парней. Молодёжь. Победа впереди. Нет, ты не умер. Ты живёшь, товарищ бригадир. Твоя работа и любовь остались позади. Но мы их дальше понесём, товарищ бригадир. Мы именем твоим свою бригаду назовём. Мы радостным путём побед по всей земле пройдём. Когда же подойдут года, мы встретим смерть свою под красным знаменем труда - в цехах или в бою. Но смотрят гордо города, но вечер тих и рус. И разве это смерть, когда работает Союз? Который - бой, который - гром за настоящий мир. В котором мы с тобой живём, товарищ бригадир.

Баллада о числах

Хлопок по Турксибу везёт паровоз; под Витебском вызрел короткий овёс; турбины гордятся числом киловатт. И домна, накормленная рудой, но плану удваивает удой. Архангельский лес, и донецкий уголь, и кеты плеск, и вес белуги - всё собрано в числа, вжато в бумагу. Статистик сидит, вычисляя отвагу. И сердце, и мысли, и пахнущий пот в таблицы и числа переведёт. И лягут таблицы пшеницей и лугом, границы пропаханы сакковским плугом, Дороги таблиц кряхтят под стадами, числа растут молодыми садами, числа растут дорогою щетиной, по зарослям цифр пробегает пушнина. По карте земли, по дорогам и тропам числа идут боевым агитпропом. Смеляков Я. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Соловьёв Владимир. Стихотворения:

Око вечности

«Мы сошлись с тобой недаром»

Три подвига

«Под чуждой властью знойной вьюги»

«Вся в лазури сегодня явилась»

Око вечности

«Да не будут тебе Бози инии, разве Мене». Одна, одна над белою землёю Горит звезда И тянет вдаль эфирною стезёю К себе - туда. О нет, зачем? В одном недвижном взоре Все чудеса, И жизни всей таинственное море, И небеса. И этот взор так близок и так ясен, - Глядись в него, Ты станешь сам - безбрежен и прекрасен - Царём всего. Мы сошлись с тобой недаром, И недаром, как пожаром, Дышит страсть моя: Эти пламенные муки - Только верные поруки Силы бытия. В бездну мрака огневую Льёт струю свою живую Вечная любовь. Из пылающей темницы Для тебя перо Жар-птицы Я добуду вновь. Свет из тьмы. Над чёрной глыбой Вознестися не могли бы Лики роз твоих, Если б в сумрачное лоно Не впивался погружённый Тёмный корень их.

Три подвига

Когда резцу послушный камень Предстанет в ясной красоте И вдохновенья мощный пламень Даст жизнь и плоть своей мечте, У заповедного предела Не мни, что подвиг совершён, И от божественного тела Не жди любви, Пигмалион! Нужна ей новая победа: Скала над бездною висит, Зовёт в смятенье Андромеда Тебя, Персей, тебя, Алкид! Крылатый конь к пучине прянул, И щит зеркальный вознесён, И опрокинут - в бездну канул Себя увидевший дракон. Но незримый враг восстанет, В рог победный не зови - Скоро, скоро тризной станет Праздник счастья и любви. Гаснут радостные клики, Скорбь и мрак и слёзы вновь… Эвридики, Эвридики Не спасла твоя любовь. Но воспрянь! Душой недужной Не склоняйся пред судьбой, Беззащитный, безоружный, Смерть зови на смертный бой! И на сумрачном пороге, В сонме плачущих теней Очарованные боги Узнают тебя, Орфей! Волны песни всепобедной Потрясли Аида свод, И владыка смерти бледной Эвридику отдаёт. Под чуждой властью знойной вьюги, Виденья прежние забыв, Я вновь таинственной подруги Услышал гаснущий призыв. И с криком ужаса и боли, Железом схваченный орёл - Затрепетал мой дух в неволе И сеть порвал, и ввысь ушёл. И на заоблачной вершине Пред морем пламенных чудес Во всесияющей святыне Он загорелся и исчез. Вся в лазури сегодня явилась Предо мною царица моя, - Сердце сладким восторгом забилось, И в лучах восходящего дня Тихим светом душа засветилась, А вдали, догорая, дымилось Злое пламя земного огня. Соловьёв В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Сологуб Фёдор. Стихотворения:

«Унесла мою душу»

Чёртовы качели

Унесла мою душу На дно речное. Волю твою нарушу, Пойду за тобою. Любила меня безмерно, Всё отдала, не считая. Любви беспредельной верный В жертвенном пламени тает. Не спасёшь меня смертью своею, Не уйдёшь от меня и за гробом. Ты мне - камень на шею, И канем мы оба.

Чёртовы качели

В тени косматой ели, Над шумною рекой Качает чёрт качели Мохнатою рукой. Качает и смеётся, Вперёд, назад, Вперёд, назад, Доска скрипит и гнётся, О сук тяжёлый трётся Натянутый канат. Снуёт с протяжным скрипом Шатучая доска, И чёрт хохочет с хрипом, Хватаясь за бока. Держусь, томлюсь, качаюсь, Вперёд, назад, Вперёд, назад, Хватаюсь и мотаюсь, И отвести стараюсь От чёрта томный взгляд. Над верхом тёмной ели Хохочет голубой: - Попался на качели, Качайся, чёрт с тобой! - В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: - Попался на качели, Качайся, чёрт с тобой! - Я знаю, чёрт не бросит Стремительной доски, Пока меня не скосит Грозящий взмах руки, Пока не перетрётся, Крутяся, конопля, Пока не подвернётся Ко мне моя земля. Взлечу я выше ели, И лбом о землю трах! Качай же, чёрт, качели, Всё выше, выше… ах! Сологуб Ф. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Суриков Иван. Стихотворения:

Трудящемуся брату

Дубинушка

На мосту

Летом

Весна

«Что не жгучая крапивушка»

Малороссийская песня

«День я хлеба не пекла»

«Шум и гам в кабаке»

«Сиротой я росла»

У могилы матери

Утро

Трудящемуся брату

К тебе, трудящемуся брату, Я обращаюся с мольбой: Не покидай на полдороге Работы, начатой тобой. Не дай в бездействии мертвящем Душе забыться и заснуть, - Трудом тяжёлым и упорным Ты пролагай свой честный путь. И чем бы в жизни ни грозила Тебе судьба, ты твёрдо стой! И будь высокому призванью До гроба верен ты душой, Пусть гром гремит над головою, Но тучи чёрные пройдут. Всё одолеет сила духа, Всё победит упорный труд!

Дубинушка

Ой, дубинушка, ты ухни! Дружно мы за труд взялись. Ты, плечо моё, не пухни! Грудь моя, не надорвись! Ну-ко, ну, товарищ, в ногу! Налегай плечом сильней! И тяжёлую дорогу Мы пройдём с тобой скорей. Ой, зелёная, подёрнем! - Друг мой! помни об одном: Нашу силу вырвем с корнем Или многих сбережём. Тех борцов, кому сначала Лёгок труд, кто делу рад, - Вскоре ж - глядь! - всё дело стало Перед множеством преград. Тем помочь нам скоро надо, Кто не видит, где исход, - И разрушатся преграды, - И пойдут они вперёд. Друг! трудящемуся брату Будем смело помогать, Чтоб за пОмогу в уплату Слово доброе принять. За добро добром помянут Люди нас когда-нибудь И судить за то не станут, Что избрали честный путь. Злоба с дочкою покорной, Стоязычной клеветой, Станут нас следить упорно, - Но не страшен злобы вой. Прочь от нас! на мёртвых рухни, - Твой живых не сломит гнёт… Ой, дубинушка, ты ухни! Ой, зелёная, пойдёт!

На мосту

В раздумьи на мосту стоял Бедняк бездомный одиноко, Осенний ветер бушевал И волны вскидывал высоко. Он думал: «Боже, для чего ж Нас честно в мире жить учили, Когда в ходу одна здесь ложь, О чести ж вовсе позабыли? Я верил в правду на земле, Я честно мыслил и трудился, И что ж? - Морщин лишь на челе Я преждевременных добился. Не рассветал мой мрачный день, Давила жизнь меня сурово, И я скитался, точно тень, Томимый голодом, без крова. Мне жизнь в удел дала нужду И веру в счастье надломила. Чего же я от жизни жду, - Иль вновь моя вернётся сила? Нет, не воротится она, Трудом убита и нуждою, Как ночь осенняя, темна Дорога жизни предо мною…» И вниз глаза он опустил, Томяся думой безысходной, И грустно взор остановил Он на волнах реки холодной. И видит он в глуби речной Ряд жалких жертв суровой доли, Хотевших там найти покой От скорби жизненной и боли. В их лицах бледных и худых Следы страдания и муки, - Недвижен взор стеклянный их И сжаты судорожно руки. Над ними мрачная река Неслась и глухо рокотала… И сжала грудь ему тоска И страхом душу оковала. И поднял взор он к небесам, Надеясь в них найти отраду; Но видит с ужасом и там Одну лишь чёрных туч громаду.

Летом

Вот и лето. Жарко, сухо; От жары нет мочи. Зорька сходится с зарёю, Нет совсем и ночи. По лугам идут работы В утренние росы; Только зорюшка займётся, Звякают уж косы. И ложится под косАми Травушка рядами… Сколько гнёзд шмелиных срежут Косари косами! Вот, сверкнув, коса взмахнула И - одна минута - Уж шмели вверху кружатся: Нет у них приюта. Сколько птичьих гнёзд заденут Косари косою! Сколько малых птичьих деток Покосят с травою! Им не враг косарь, - косою Рад бы их не встретить; Да трава везде густая - Где ж их там заметить!.. Поднялось и заиграло Солнце над полями, Порассыпалось своими Жгучими лучами; По лугам с травы высокой Росу собирает, И от солнечного зноя Поле высыхает. А косить траву сухую - Не косьба, а горе! Косари ушли, и сохнет Сено на просторе. Солнце жарче всё и жарче: На небе ни тучи; Только вьётся над травою Мошек рой летучий; Да шмели, жужжа, кружатся, Над гнездом хлопочут; Да кобылки, не смолкая, На поле стрекочут. Вот и полдень. Вышли бабы На поле толпами, Полувысохшее сено Ворошат граблями. Растрясают, разбивают, По лугу ровняют; А на нём, со смехом, дети Бегают, играют. Растрясли, разворошили, - С плеч долой забота! Завтра за полдень другая Будет им работа: Подгребать сухое сено, Класть его копнами, Да возить домой из поля, Навивать возами. Вот и вечер. Солнце село; Близко время к ночи; Тишина в полях, безлюдье - Кончен день рабочий.

Весна

Над землёю воздух дышит День от дня теплее; Стали утром зорьки ярче, На небе светлее. Всходит солнце над землёю С каждым днем всё выше. И весь день, кружась, воркуют Голуби на крыше. Вот и верба нарядилась В белые серёжки, И у хат играют дети, - Веселятся, крошки! Рады солнечному свету, Рады дети воле, И теперь их в душной хате Не удержишь боле. Вот и лёд на речке треснул, Речка зашумела И с себя зимы оковы Сбрасывает смело; Берега крутые роет, Разлилась широко… Плеск и шум воды бурливой Слышен издалёка. В небе тучка набежала, Мелкий дождик сеет… В поле травка показалась, Поле зеленеет. На брединнике, на ивах Развернулись почки, И глядят, как золотые, Светлые листочки. Вот и лес оделся, песни Птичек зазвенели, Над травой цветов головки Ярко запестрели. Хороша весна-царица, В плащ цветной одета! Много в воздухе разлито И тепла, и света… Что не жгучая крапивушка В огороде жжётся, колется - Изожгла мне сердце бедное Свекровь-матушка попрёками. «Как у сына-то у нашего Есть с одеждою два короба, А тебя-то взяли бедную. Взяли бедную, что голую». Что ни шаг - руганье, выговор; Что ни шаг - попрёки бедностью; Точно силой навязалась я На их шею, горемычная. От житья такого горького Поневоле очи всплачутся, Потемнеет лицо белое, Точно ноченька осенняя. И стоишь, молчишь, ни слова ты, - Только сердце надрывается, Только горе закипит в груди И слезами оно скажется.

Малороссийская песня

Я ли в поле да не травушка была, Я ли в поле не зелёная росла; Взяли меня, травушку, скосили, На солнышке в поле иссушили. Ох ты, горе моё, горюшко! Знать, такая моя долюшка! Я ли в поле не пшеничушка была, Я ли в поле не высокая росла; Взяли меня срезали серпами, Склали меня на поле снопами. Ох ты, горе моё, горюшко! Знать, такая моя долюшка! Я ли в поле не калинушка была, Я ли в поле да не красная росла; Взяли калинушку поломали И в жгутики меня посвязали. Ох ты, горе моё, горюшко! Знать, такая моя долюшка! Я ль у батюшки не доченька была, У родимой не цветочек я росла; Неволей меня, бедную, взяли И с немилым седым повенчали. Ох ты, горе моё, горюшко! Знать, такая моя долюшка! День я хлеба не пекла, Печку не топила - В город с раннего утра Мужа проводила. Два лукошка толокна Продала соседу, И купила я вина, Назвала беседу. Всё плясала да пила; Напилась, свалилась; В это время в избу дверь Тихо отворилась. И с испугом я в двери Увидала мужа. Дети с голода кричат И дрожат от стужи. Поглядел он на меня, Покосился с гневом - И давай меня стегать Плёткою с припевом: «Как на улице мороз, В хате не топлёно, Нет в лукошках толокна, Хлеба не печёно. У соседа толокно Детушки хлебают; Отчего же у тебя Зябнут, голодают? О тебя, моя душа, Изобью всю плётку - Не меняй ты никогда Толокна на водку!» Уж стегал меня, стегал, Да, знать, стало жалко: Бросил в угол свою плеть Да схватил он палку. Раза два перекрестил, Плюнул с злостью на пол, Поглядел он на детей - Да и сам заплакал. Ох, мне это толокно Дорого досталось! Две недели на боках, Охая, валялась! Ох, болит моя спина, Голова кружится; Лягу спать, а толокно И во сне мне снится! Шум и гам в кабаке, Люд честной гуляет; Расходился бедняк, Пляшет, припевает: «Эй, вы, - ну, полно спать! Пей вино со мною! Так и быть, уж тряхну Для друзей мошною! Денег, что ль, с нами нет?.. По рублю на брата! У меня сто рублей Каждая заплата! Не беречь же их стать - Наживёшь заботу; Надавали мне их За мою работу. Проживём - наживём: Мышь башку не съела; А кудрями тряхнём - Подавай лишь дела! А помрём - не возьмём Ничего с собою; И без денег дадут Хату под землёю. Эх, ты, - ну, становись На ребро, копейка! Прочь поди, берегись Ты, судьба-злодейка! Иль постой! погоди! Выпьем-ка со мною! Говорят, у тебя Счастье-то слугою. Может быть, молодцу Ты и улыбнёшься; А не то прочь ступай, - Слез ты не дождёшься!» Сиротой я росла, Как былинка в поле; Моя молодость шла У других в неволе. Я с тринадцати лет По людям ходила: Где качала детей, Где коров доила. Светлой радости я, Ласки не видала: Износилась моя Красота, увяла. Износили её Горе да неволя; Знать, такая моя Уродилась доля. Уродилася я Девушкой красивой, Да не дал только бог Доли мне счастливой. Птичка в тёмном саду Песни распевает, И волчица в лесу Весело играет. Есть у птички гнездо, У волчицы дети - У меня ж ничего, Никого на свете. Ох, бедна я, бедна, Плохо я одета, - Никто замуж меня И не взял за это! Эх ты, доля моя, Доля-сиротинка! Что полынь ты трава, Горькая осинка!

У могилы матери

Спишь ты, спишь, моя родная, Спишь в земле сырой. Я пришёл к твоей могиле С горем и тоской. Я пришёл к тебе, родная, Чтоб тебе сказать, Что теперь уже другая У меня есть мать; Что твой муж, тобой любимый, Мой отец родной, Твоему бедняге сыну Стал совсем чужой. Никогда твоих, родная, Слов мне не забыть: «Без меня тебе, сыночек, Горько будет жить! Много, много встретишь горя, Мой родимый, ты; Много вынесешь несчастья, Бед и нищеты!» И слова твои сбылися, Все сбылись они. Встань ты, встань, моя родная, На меня взгляни! С неба дождик льёт осенний, Холодом знобит; У твоей сырой могилы Сын-бедняк стоит. В старом, рваном сюртучишке, В ветхих сапогах; Но всё так же твёрд, как прежде, Слёз нет на глазах. Знают то судьба-злодейка, Горе и беда, Что от них твой сын не плакал В жизни никогда. Нет, в груди моей горячей Кровь ещё горит, На борьбу с судьбой суровой Много сил кипит. А когда я эти силы Все убью в борьбе И когда меня, родная, Принесут к тебе, - Приюти тогда меня ты Тут в земле сырой; Буду спать я, спать спокойно Рядышком с тобой. Будет солнце надо мною Жаркое сиять; Будут звёзды золотые Во всю ночь блистать; Будет ветер беспокойный Песни свои петь, Над могилой серебристой Тополью шуметь; Будет вьюга надо мною Плакать, голосить… Но напрасно - сил погибших Ей не разбудить.

Утро

Ярко светит зорька В небе голубом, Тихо всходит солнце Над большим селом. И сверкает поле Утренней росой, Точно изумрудом Или бирюзой. Сквозь тростник высокий Озеро глядит. Яркими огнями Блещет и горит. И кругом всё тихо, Спит всё крепким сном; Мельница на горке Не дрогнёт крылом. Над крутым оврагом Лес не прошумит, Рожь не колыхнётся, Вольный ветер спит. Но вот, чу! в селеньи Прокричал петух; На свирели звонкой Заиграл пастух. И село большое Пробудилось вдруг; Хлопают ворота, Шум, движенье, стук. Вот гремит телега, Мельница стучит, Над селом птиц стая С криками летит. Мужичок с дровами Едет на базар; С вечною тревогой Шумный день настал. Суриков И. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Сухарев Дмитрий. Стихотворение:

Цой с вами

Цой с вами

Cеребряного века побрякушки Не патиной подёрнуты, а тиной. Они - прекраснодушные ракушки На старице, где лилии с гнильцой. - Ты с нами, Цой! - взывают молодицы И по столице шастают рысцой. Они прекраснолики. Краснолицы. Он с ними, Цой. Сухарев Д. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Тарковский Арсений. Стихотворения:

Надпись на книге

«Как сорок лет тому назад»

Первая гроза

Рукопись

Полевой госпиталь

Как двадцать два года тому назад

Степь

Земное

Явь и речь

Поздняя зрелость

Дерево Жанны

Словарь

Иванова ива

«Мне в чёрный день приснится»

Белый день

«Хорошо мне в теплушке»

«Ехал из Брянска в теплушке слепой»

«Немецкий автоматчик подстрелит на дороге»

Надпись на книге

…Как волна на волну набегает, Гонит волну пред собой, нагоняема сзади волною, Так же бегут и часы… Овидий, «Метаморфозы», XV (перевод С. Шервинского) Ты ангел и дитя, ты первая страница, Ты катишь колесо прибоя пред собой - Волну вослед волне, и гонишь, как прибой, За часом новый час - часы, как часовщица. И всё, что бодрствует, и всё, что спит и снится, Слетается на пир зелёно-голубой. А я клянусь тебе, что княжил над судьбой, И хоть поэтому ты не могла не сбыться. Я под твоей рукой, а под рукой моей Земля семи цветов и синь семи морей, И суток лишний час, и лучший месяц года, И лучшая пора бессонниц и забот - Спугнёт тебя иль нет в час твоего прихода Касатки головокружительный полёт. I Как сорок лет тому назад, Сердцебиение при звуке Шагов, и дом с окошком в сад, Свеча и близорукий взгляд, Не требующий ни поруки, Ни клятвы. В городе звонят. Светает. Дождь идёт, и тёмный, Намокший дикий виноград К стене прижался, как бездомный, Как сорок лет тому назад. II Как сорок лет тому назад, Я вымок под дождём, я что-то Забыл, мне что-то говорят, Я виноват, тебя простят, И поезд в десять пятьдесят Выходит из-за поворота. В одиннадцать конец всему, Что будет сорок лет в грядущем Тянуться поездом идущим И окнами мелькать в дыму, Всему, что ты без слов сказала, Когда уже пошёл состав. И чья-то юность, у вокзала От провожающих отстав, Домой по лужам как попало Плетётся, прикусив рукав. III Хвала измерившим высоты Небесных звёзд и гор земных, Глазам - за свет и слёзы их! Рукам, уставшим от работы, За то, что ты, как два крыла, Руками их не отвела! Гортани и губам хвала За то, что трудно мне поётся, Что голос мой и глух и груб, Когда из глубины колодца Наружу белый голубь рвётся И разбивает грудь о сруб! Не белый голубь - только имя, Живому слуху чуждый лад, Звучащий крыльями твоими, Как сорок лет тому назад.

Первая гроза

Лиловая в Крыму и белая в Париже, В Москве моя весна скромней и сердцу ближе, Как девочка в слезах. А вор в дождевике Под дождь - из булочной с бумажкой в кулаке, Но там, где туфелькой скользнула изумрудной, Беречься ни к чему и плакать безрассудно; По лужам облака проходят косяком, Павлиньи радуги плывут под каблуком, И девочка бежит по гребню светотени (А это жизнь моя) в зелёном по колени, Авоськой машучи, по лестнице винтом, И город весь внизу, и гром - за нею в дом…

Рукопись

А. А. Ахматовой Я кончил книгу и поставил точку И рукопись перечитать не мог. Судьба моя сгорела между строк, Пока душа меняла оболочку. Так блудный сын срывает с плеч сорочку, Так соль морей и пыль земных дорог Благословляет и клянёт пророк, На ангелов ходивший в одиночку. Я тот, кто жил во времена мои, Но не был мной. Я младший из семьи Людей и птиц, я пел со всеми вместе И не покину пиршества живых - Прямой гербовник их семейной чести, Прямой словарь их связей корневых.

Полевой госпиталь

Стол повернули к свету. Я лежал Вниз головой, как мясо на весах, Душа моя на нитке колотилась, И видел я себя со стороны: Я без довесков был уравновешен Базарной жирной гирей. Это было Посередине снежного щита, Щербатого по западному краю, В кругу незамерзающих болот, Деревьев с перебитыми ногами И железнодорожных полустанков С расколотыми черепами, чёрных От снежных шапок, то двойных, а то Тройных. В тот день остановилось время, Не шли часы, и души поездов По насыпям не пролетали больше Без фонарей, на серых ластах пара, И ни вороньих свадеб, ни метелей, Ни оттепелей не было в том лимбе, Где я лежал в позоре, в наготе, В крови своей, вне поля тяготенья Грядущего. Но сдвинулся и на оси пошёл По кругу щит слепительного снега, И низко у меня над головой Семёрка самолетов развернулась, И марля, как древесная кора, На теле затвердела, и бежала Чужая кровь из колбы в жилы мне, И я дышал, как рыба на песке, Глотая твёрдый, слюдяной, земной, Холодный и благословенный воздух. Мне губы обметало, и ещё Меня поили с ложки, и ещё Не мог я вспомнить, как меня зовут, Но ожил у меня на языке Словарь царя Давида. А потом И снег сошёл, и ранняя весна На цыпочки привстала и деревья Окутала своим платком зелёным.

Как двадцать два года тому назад

И что ни человек, то смерть, и что ни Былинка, то в огонь и под каблук, Но мне и в этом скрежете и стоне Другая смерть слышнее всех разлук. Зачем - стрела - я не сгорел на лоне Пожарища? Зачем свой полукруг Не завершил? Зачем я на ладони Жизнь, как стрижа, держу? Где лучший друг, Где божество моё, где ангел гнева И праведности? Справа кровь и слева Кровь. Но твоя, бескровная, стократ Смертельней. Я отброшен тетивою Войны, и глаз твоих я не закрою. И чем я виноват, чем виноват?

Степь

Земля сама себя глотает И, тычась в небо головой, Провалы памяти латает То человеком, то травой. Трава - под конскою подковой, Душа - в коробке костяной, И только слово, только слово В степи маячит под луной. Почиет степь, как неживая, И на курганах валуны Лежат - цари сторожевые, Опившись оловом луны. Последним умирает слово. Но небо движется, пока Сверло воды проходит снова Сквозь жёсткий щит материка. Дохнёт репейника ресница, Сверкнёт кузнечика седло, Как радугу, степная птица Расчешет сонное крыло, И в сизом молоке по плечи Из рая выйдет в степь Адам И дар прямой разумной речи Вернёт и птицам и камням. Любовный бред самосознанья Вдохнёт, как душу, в корни трав, Трепещущие их названья Ещё во сне пересоздав.

Земное

Когда б на роду мне написано было Лежать в колыбели богов, Меня бы небесная мамка вспоила Святым молоком облаков, И стал бы я богом ручья или сада, Стерёг бы хлеба и гроба, - Но я человек, мне бессмертья не надо: Страшна неземная судьба. Спасибо, что губ не свела мне улыбка Над солью и жёлчью земной. Ну что же, прощай, олимпийская скрипка, Не смейся, не пой надо мной.

Явь и речь

Как зрение - сетчатке, голос - горлу, Число - рассудку, ранний трепет - сердцу, Я клятву дал вернуть моё искусство Его животворящему началу. Я гнул его, как лук, я тетивой Душил его - и клятвой пренебрёг. Не я словарь по слову составлял, А он меня творил из красной глины; Не я пять чувств, как пятерню Фома, Вложил в зияющую рану мира. А рана мира облегла меня; И жизнь жива помимо нашей воли. Зачем учил я посох прямизне, Лук - кривизне и птицу - птичьей роще? Две кисти рук, вы на одной струне, О явь и речь, зрачки расширьте мне, И причастите вашей царской мощи, И дайте мне остаться в стороне Свидетелем свободного полёта, Воздвигнутого чудом корабля. О два крыла, две лопасти оплота, Надёжного как воздух и земля!

Поздняя зрелость

Не для того ли мне поздняя зрелость, Чтобы, за сердце схватившись, оплакать Каждого слова сентябрьскую спелость, Яблока тяжесть, шиповника мякоть, Над лесосекой тянувшийся порох, Сухость брусничной поляны, и ради Правды - вернуться к стихам, от которых Только помарки остались в тетради. Всё, что собрали, сложили в корзины, - И на мосту прогремела телега. Дай мне ещё наклониться с вершины, Дай удержаться до первого снега.

Дерево Жанны

Мне говорят, а я уже не слышу, Что говорят. Моя душа к себе Прислушивается, как Жанна Д'Арк. Какие голоса тогда поют! И управлять я научился ими: То флейты вызываю, то фаготы, То арфы. Иногда я просыпаюсь, И всё уже давным-давно звучит, И кажется - финал не за горами. Привет тебе, высокий ствол и ветви Упругие, с листвой зелёно-ржавой, Таинственное дерево, откуда Ко мне слетает птица первой ноты. Но стоит взяться мне за карандаш, Чтоб записать словами гул литавров, Охотничьи сигналы духовых, Весенние размытые порывы Смычков, - я понимаю, что со мной: Душа к губам прикладывает палец - Молчи! Молчи! И всё, чем смерть жива И жизнь сложна, приобретает новый, Прозрачный, очевидный, как стекло, Внезапный смысл. И я молчу, но я Весь без остатка, весь как есть - в раструбе Воронки, полной утреннего шума. Вот почему, когда мы умираем, Оказывается, что ни полслова Не написали о себе самих, И то, что прежде нам казалось нами, Идёт по кругу Спокойно, отчуждённо, вне сравнений И нас уже в себе не заключает. Ах, Жанна, Жанна, маленькая Жанна! Пусть коронован твой король, - какая Заслуга в том? Шумит волшебный дуб, И что-то голос говорит, а ты Огнём горишь в рубахе не по росту.

Словарь

Я ветвь меньшая от ствола России, Я плоть её, и до листвы моей Доходят жилы влажные, стальные, Льняные, кровяные, костяные, Прямые продолжения корней. Есть высоты властительная тяга, И потому бессмертен я, пока Течёт по жилам - боль моя и благо - Ключей подземных ледяная влага, Все эр и эль святого языка. Я призван к жизни кровью всех рождений И всех смертей, я жил во времена, Когда народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена. Его словарь открыт во всю страницу, От облаков до глубины земной. - Разумной речи научить синицу И лист единый заронить в криницу, Зелёный, рдяный, ржавый, золотой…

Иванова ива

Иван до войны проходил у ручья, Где выросла ива неведомо чья. Не знали, зачем на ручей налегла, А это Иванова ива была. В своей плащ-палатке, убитый в бою, Иван возвратился под иву свою. Иванова ива, Иванова ива, Как белая лодка, плывёт по ручью. Мне в чёрный день приснится Высокая звезда, Глубокая криница, Студёная вода И крестики сирени В росе у самых глаз. Но больше нет ступени - И тени спрячут нас. И если вышли двое На волю из тюрьмы, То это мы с тобою, Одни на свете мы, И мы уже не дети, И разве я не прав, Когда всего на свете Светлее твой рукав. Что с нами ни случится, В мой самый чёрный день, Мне в чёрный день приснится Криница и сирень, И тонкое колечко, И твой простой наряд, И на мосту за речкой Колёса простучат. На свете всё проходит, И даже эта ночь Проходит и уводит Тебя из сада прочь. И разве в нашей власти Вернуть свою зарю? На собственное счастье Я как слепой смотрю. Стучат. Кто там? - Мария. - Отворишь дверь. - Кто там? - Ответа нет. Живые Не так приходят к нам, Их поступь тяжелее, И руки у живых Грубее и теплее Незримых рук твоих. - Где ты была? - Ответа Не слышу на вопрос. Быть может, сон мой - это Невнятный стук колёс Там, на мосту, за речкой, Где светится звезда, И кануло колечко В криницу навсегда.

Белый день

Камень лежит у жасмина. Под этим камнем клад. Отец стоит на дорожке. Белый-белый день. В цвету серебристый тополь, Центифолия, а за ней - Вьющиеся розы, Молочная трава. Никогда я не был Счастливей, чем тогда. Никогда я не был Счастливей, чем тогда. Вернуться туда невозможно И рассказать нельзя, Как был переполнен блаженством Этот райский сад. Хорошо мне в теплушке, Тут бы век вековать, - Сумка вместо подушки, И на дождь наплевать. Мне бы ехать с бойцами, Грызть бы мне сухари, Петь да спать бы ночами От зари до зари, У вокзалов разбитых Брать крутой кипяток - Бездомовный напиток - В жестяной котелок. Мне б из этого рая Никуда не глядеть, С темнотой засыпая, Ничего не хотеть - Ни дороги попятной, Разорённой войной, Ни туда, ни обратно, Ни на фронт, ни домой, - Но торопит, рыдая, Песня стольких разлук, Жизнь моя кочевая, Твой скрежещущий стук. Ехал из Брянска в теплушке слепой, Ехал домой со своею судьбой. Что-то ему говорила она, Только и слов - слепота и война. Мол, хорошо, что незряч да убог, Был бы ты зряч, уцелеть бы не мог. Немец не тронул, на что ты ему? Дай-ка на плечи надену суму, Ту ли худую, пустую суму, Дай-ка я веки тебе подыму. Ехал слепой со своею судьбой, Даром что слеп, а доволен собой. Немецкий автоматчик подстрелит на дороге, Осколком ли фугаски перешибут мне ноги, В живот ли пулю влепит эсесовец-мальчишка, Но все равно мне будет на этом фронте крышка. И буду я разутый, без имени и славы Замерзшими глазами смотреть на снег кровавый. Тарковский А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Тэффи. Стихотворения:

Подсолнечник

«Я синеглаза, светлокудра»

Полночь

«Я - белая сирень. Медлительно томят»

«Я знаю, что мы не случайны»

Сафир

Семь огней

Подсолнечник

Когда оно ушло и не вернулось днём, - Великое, жестокое светило, Не думая о нём, я в садике своём Подсолнечник цветущий посадила. «Свети, свети! - сказала я ему, - Ты солнышко моё! Твоим лучом согрета, Вновь зацветёт во мне, ушедшая во тьму, Душа свободного и гордого поэта!» Мы нищие - для нас ли будет день! Мы гордые - для нас ли упованья! И если чёрная над нами встала тень - Мы смехом заглушим свои стенанья! Я замирал от сладкой муки, Какой не знали соловьи. Ф. Сологуб Я синеглаза, светлокудра. Я знаю - ты не для меня… И я пройду смиренномудро, Молчанье гордое храня. И знаю я - есть жизнь другая, Где я легка, тонка, смугла, Где от любви изнемогая, Сама у ног твоих легла… И, замерев от сладкой муки, Какой не знали соловьи, Ты гладишь тоненькие руки И косы чёрные мои. И, здесь не внемлющий моленьям, Как кроткий раб, ты служишь там Моим несознанным хотеньям, Моим несказанным словам. И в жизни той живу, не зная, Где правда, где моя мечта, Какая жизнь моя, родная, - Не знаю - эта, или та…

Полночь

Светом трепетной лампады Озаряя колоннады Белых мраморных террас, Робко поднял лик свой ясный Месяц бледный и прекрасный В час тревожный, в час опасный, В голубой полночный час. И змеятся по ступени, Словно призрачные тени Никогда не живших снов, Тени стройных, тени странных, Голубых, благоуханных, Лунным светом осиянных, Чистых ириса цветов. Я пришла в одежде белой, Я пришла душою смелой Вникнуть в трепет голубой На последние ступени, Где слились с тенями тени, Где в сребристо-пыльной пене Ждёт меня морской прибой. Он принёс от моря ласки, Сказки-песни, песни-сказки Обо мне и для меня! Он зовёт меня в молчанье, В глубь без звука, без дыханья, В упоенье колыханья Без лучей и без огня. И в тоске, как вздох бездонной, Лунным светом опьянённый, Рвёт оковы берегов… И сражённый, полный лени, Он ласкает мне колени, И черней змеятся тени Чистых ириса цветов… Я - белая сирень. Медлительно томят Цветы мои, цветы серебряно-нагие. Осыпятся одни - распустятся другие, И землю опьянит их новый аромат! Я - тысячи цветов в бесслитном сочетанье, И каждый лепесток - звено одних оков. Мой белый цвет - слиянье всех цветов, И яды всех отрав - моё благоуханье! Меж небом и землёй, сквозная светотень, Как пламень белый, я безогненно сгораю… Я солнцем рождена и в солнце умираю… Я жизни жизнь! Я - белая сирень! Я знаю, что мы не случайны, Что в нашем молчаньи - обман… - Бездонные чёрные тайны Безмолвно хранит океан! Я знаю - мы чисты, мы ясны, Для нас голубой небосвод… - Недвижные звёзды прекрасны В застывшей зеркальности вод! Я знаю - безмолвия полный Незыблем их тихий приют… - Но чёрные сильные волны Их бурною ночью сольют!

Сафир

Леониду Галичу Венчай голубой Сафир жёлтому солнцу, и будет зелёный Смарагд (изумруд). Венчай голубой Сафир красному огню, и будет фиолетовый Джамаст (аметист). Альберт Великий Излучение божества - сафирот. Каббала Бойся жёлтого света и красных огней, Если любишь священный Сафир! Чрез сиянье блаженно-лазурных камней Божество излучается в мир. Ах, была у меня голубая душа - Ясный камень Сафир-сафирот! И узнали о ней, что она хороша, И пришли в заповеданный грот. На заре они отдали душу мою Золотым солнце-юным лучам, - И весь день в изумрудно-зелёном раю Я искала неведомый храм! Они вечером бросили душу мою Злому пламени красных костров. - И всю ночь в фиолетово-скорбном краю Хоронила я мёртвых богов! В Изумруд, в Аметист мёртвых дней и ночей Заковали лазоревый мир… Бойся жёлтого света и красных огней, Если любишь священный Сафир! Галич (Габрилович) Л. Е. (1878-1953) - русский писатель; в кружок Случевского был принят на одном заседании с Тэффи, заведовал отделом в «Новой Жизни».
Альберт Великий - Альберт фон Болынтедт (ок. 1193-1280) - немецкий философ и теолог, автор, в частности, трактата о минералах.
Каббала - мистическое течение в иудаизме. Каббала понимает бога как неопределимую бескачественную беспредельность, которая одновременно есть всё в вещах, в которые она изливает свою сущность, ограничивая для этого самого себя. Неопределимый бог приходит к определённости в десяти «Сефирот» («венец», «мудрость», «разумение», «милость», «сила», «сострадание», «вечность», «величие», «основа», «царство»). Вместе «Сефирот» образует космическое тело совершенного существа первочеловека Адама Кадмона, сосредоточившего в себе потенции мирового бытия.

Семь огней

Я зажгу свою свечу! Дрогнут тени подземелья, Вспыхнут звенья ожерелья, - Рады зыбкому лучу. И проснутся семь огней Заколдованных камней! Рдеет радостный Рубин: Тайны темных утолений, Без любви, без единений Открывает он один… Ты, Рубин, гори, гори! Двери тайны отвори! Пышет искрами Топаз. Пламя грешное раздует, Защекочет, заколдует Злой ведун, звериный глаз… Ты, Топаз, молчи, молчи! Лей горячие лучи! Тихо светит Аметист, Бледных девственниц услада, Мудрых схимников лампада, Счастье тех, кто сердцем чист… Аметист, свети! Свети! Озаряй мои пути! И бледнеет и горит, Теша ум игрой запретной, Обольстит двуцвет заветный, Лживый сон - Александрит… Ты, двуцвет, играй! Играй! Все познай - и грех, и рай! Васильком цветет Сафир, Сказка фей, глазок павлиний, Смех лазурный, ясный, синий, Незабвенный, милый мир… Ты, Сафир, цвети! Цвети! Дай мне прежнее найти! Меркнет, манит Изумруд: Сладок яд зеленой чаши, Глубже счастья, жизни краше Сон, в котором сны замрут… Изумруд! Мани! Мани! Вечно ложью обмани! Светит благостный Алмаз, Свет Христов во тьме библейской, Чудо Каны Галилейской, Некрушимый Адамас… Светоч вечного веселья, Он смыкает ожерелье! Тэффи. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Фет Афанасий. Стихотворения:

«Сегодня все звёзды так пышно»

«Задрожали листы, облетая»

Бабочка

«Что ты, голубчик, задумчив сидишь»

Осенью

Георгины

Грёзы

«Зреет рожь над жаркой нивой»

Венера Милосская

Вечер

Диана

«Кот поёт, глаза прищуря»

Горячий ключ

Сегодня все звёзды так пышно Огнём голубым разгорались, А ты промелькнула неслышно, И взоры твои преклонялись. Зачем же так сердце нестройно И робко в груди застучало? Зачем под прохладой так знойно В лицо мне заря задышала? Всю ночь прогляжу на мерцанье, Что светит и мощно и нежно, И яркое это молчанье Разгадывать стану прилежно. Задрожали листы, облетая, Тучи неба закрыли красу, С поля буря ворвавшися злая Рвёт и мечет и воет в лесу. Только ты, моя милая птичка, В тёплом гнёздышке еле видна, Светлогруда, легка, невеличка, Не запугана бурей одна. И грохочет громов перекличка, И шумящая мгла так черна… Только ты, моя милая птичка, В тёплом гнёздышке еле видна.

Бабочка

Ты прав. Одним воздушным очертаньем Я так мила. Весь бархат мой с его живым миганьем - Лишь два крыла. Не спрашивай: откуда появилась? Куда спешу? Здесь на цветок я лёгкий опустилась И вот - дышу. Надолго ли, без цели, без усилья, Дышать хочу? Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья И улечу. «Что ты, голубчик, задумчив сидишь, Слышишь - не слышишь, глядишь - не глядишь? Утро давно, а в глазах у тебя, Я посмотрю, и не день и не ночь». - Точно случилось жемчужную нить Подле меня тебе врозь уронить. Чудную песню я слышал во сне, Несколько слов до яву мне прожгло. Эти слова-то ищу я опять Все, как звучали они, подобрать. Верно, ах, верно, сказала б ты мне, В чём этот голос меня укорял.

Осенью

Когда сквозная паутина Разносит нити ясных дней И под окном у селянина Далёкий благовест слышней, Мы не грустим, пугаясь снова Дыханья близкого зимы, А голос лета прожитого Яснее понимаем мы.

Георгины

Вчера - уж солнце рдело низко - Средь георгин я шёл твоих, И как живая одалиска Стояла каждая из них. Как много пылких или томных, С наклоном бархатных ресниц, Весёлых, грустных и нескромных Отвсюду улыбалось лиц! Казалось, нет конца их грёзам На мягком лоне тишины, - А нынче утренним морозом Они стоят опалены. Но прежним тайным обаяньем От них повеяло опять, И над безмолвным увяданьем Мне как-то совестно роптать.

Грёзы

Мне снился сон, что сплю я непробудно, Что умер я и в грёзы погружён; И на меня ласкательно и чудно Надежды тень навеял этот сон. Я счастья жду, какого - сам не знаю. Вдруг колокол - и всё уяснено; И, просияв душой, я понимаю, Что счастье в этих звуках. - Вот оно! И звуки те прозрачнее, и чище, И радостней всех голосов земли; И чувствую - на дальнее кладбище Меня под них, качая, понесли. В груди восторг и сдавленная мука, Хочу привстать, хоть раз ещё вздохнуть И, на волне ликующего звука Умчася вдаль, во мраке потонуть. Зреет рожь над жаркой нивой, И от нивы и до нивы Гонит ветер прихотливый Золотые переливы. Робко месяц смотрит в очи, Изумлён, что день не минул, Но широко в область ночи День объятия раскинул. Над безбрежной жатвой хлеба Меж заката и востока Лишь на миг смежает небо Огнедышащее око.

Венера Милосская

И целомудренно и смело, До чресл сияя наготой, Цветёт божественное тело Неувядающей красой. Под этой сенью прихотливой Слегка приподнятых волос Как много неги горделивой В небесном лике разлилось! Так, вся дыша пафосской страстью, Вся млея пеною морской И всепобедной вея властью, Ты смотришь в вечность пред собой.

Вечер

Прозвучало над ясной рекою, Прозвенело в померкшем лугу, Прокатилось над рощей немою, Засветилось на том берегу. Далеко, в полумраке, луками Убегает на запад река. Погорев золотыми каймами, Разлетелись, как дым, облака. На пригорке то сыро, то жарко, Вздохи дня есть в дыханье ночном, - Но зарница уж теплится ярко Голубым и зелёным огнём.

Диана

Богини девственной округлые черты, Во всём величии блестящей наготы, Я видел меж дерев над ясными водами. С продолговатыми, бесцветными очами Высоко поднялось открытое чело, - Его недвижностью вниманье облегло, И дев молению в тяжёлых муках чрева Внимала чуткая и каменная дева. Но ветер на заре между листов проник, - Качнулся на воде богини ясный лик; Я ждал, - она пойдёт с колчаном и стрелами, Молочной белизной мелькая меж древами, Взирать на сонный Рим, на вечный славы град, На желтоводный Тибр, на группы колоннад, На стогны длинные… Но мрамор недвижимый Белел передо мной красой непостижимой. Кот поёт, глаза прищуря, Мальчик дремлет на ковре, На дворе играет буря, Ветер свищет на дворе. «Полно тут тебе валяться, Спрячь игрушки да вставай! Подойди ко мне прощаться, Да и спать себе ступай». Мальчик встал. А кот глазами Поводил и всё поёт; В окна снег валит клоками, Буря свищет у ворот.

Горячий ключ

Помнишь тот горячий ключ, Как он чист был и бегуч, Как дрожал в нём солнца луч И качался; Как пестрел соседний бор, Как белели выси гор, Как тепло в нём звёздный хор Повторялся. Обмелел он и остыл, Словно в землю уходил, Оставляя следом ил Бледно-красный. Долго-долго я алкал, Жилу жаркую меж скал С тайной ревностью искал, Но напрасной. Вдруг в горах промчался гром, Потряслась земля кругом, Я бежал, покинув дом, Мне грозящий; - Оглянулся, - чудный вид: Старый ключ прошиб гранит И над бездною висит, Весь кипящий. Фет А. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Хармс Даниил. Стихотворения:

Старуха

Старуха

Года и дни бегут по кругу. Летит песок; звенит река. Супруга в дом идёт к супругу. Седеет бровь, дрожит рука. И светлый глаз уже слезится, На всё кругом глядя с тоской. И сердце, жить устав, стремится Хотя б в земле найти покой. Старуха, где твой чёрный волос, Твой гибкий стан и лёгкий шаг? Куда пропал твой звонкий голос, Кольцо с мечом и твой кушак? Теперь тебе весь мир несносен, Противен ход годов и дней. Беги, старуха, в рощу сосен И в землю лбом ложись и тлей. Хармс Д. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Хемницер Иван. Стихотворения:

Львово путешествие

Боярин афинский

Львово путешествие

Один какой-то лев когда-то рассудил Всё осмотреть своё владенье, Чтоб видеть свой народ и как они живут. Лев этот, должно знать, был лучше многих львов - Не тем чтоб он щадил скотов И кожи с них не драл. Нет, кто бы ни попался, Тож спуску не было. Да добрым он считался, Затем что со зверей хоть сам он кожи драл, Да обдирать промеж собой не допускал: Всяк доступ до него имел и защищался. И впрям, пусть лев один уж будет кожи драть, Когда беды такой не можно миновать. Природа, говорят, уж будто так хотела И со зверей других льву кожи драть велела. Итак, лев отдал повеленье, Чтоб с ним и двор его готов к походу был. Исполнено благоволенье, И весь придворный штат Для шествия со львом был взят, - Штат, разумеется, какой при льве бывает, Штат не такой, Какой, Вот например, султана окружает; Придворный штат людских царей совсем другой, Да только и при льве скотов был штат большой. Что знают при дворе, [то] знают и в народе: Лишь только сказано придворным о походе, Ну весть придворные скоряе рассылать, Кум к куму, к свату сват курьеров отправлять: «Лев будет к вам, смотрите, Себя и нас поберегите». Придворным иногда С уездными одна беда: Ведь связи разные между людьми бывают. Тот, кто со стороны тревоги те видал, Какие, например, в людском быту видают, Как царского куда прихода ожидают, Всё знает. Да и я не раз при том бывал, Как, например, в тюрьму обиженных сажали, Чтоб, сидя там, своей обиды не сказали; Иному, - чтобы промолчал, - Против того, чего из взяток получили, Вдвойне и втрое возвратили; И тысячи таких, и хуже этих дел: Всяк вид всему давал такой, какой хотел, Бездельства все свои бездельством прикрывали. Со львом, ни дать ни взять, Всё это делали, да на зверину стать, И всё так гладко показали, Как будто ничего. Куда он ни зайдёт, Везде и всё как быть, как водится найдёт. Считая лев, что всё в исправности нашёл, Доволен лев таков с походу возвратился и льву старому, своему отцу, ну рассказывать своё путешествие с превеликим удовольствием. Старый лев всё слушал. «Ну, - говорит ему потом, - так ты считаешь, Что всё, что видел, ты в исправности нашёл. Однако ты себя напрасно утешаешь. И я, бывало, так, как ты теперь, считал (Когда ещё не столько знал), Что в истинном тебе всё виде показали. Да рассуди ты сам: приход узнавши львов, Кто будет прост таков, Чтоб шалости не скрыть, как их тебе скрывали? Царю, чтоб прямо всё и видеть и узнать, Придворный штат с собой в поход не должно брать».

Боярин афинский

Какой-то господин, Боярин знатный из Афин, Который в весь свой век ничем не отличился И никакой другой заслуги не имел, Окроме той одной, что сладко пил и ел И завсегда своей породой возносился, - При всём, однако же, хотел, Чтоб думали, что он достоинствы имел. Весьма нередко то бывает: Чем меньше кто себя достойным примечает. И, право бы, в слуги к себе негоден был, Когда бы родом он боярином не слыл, - Тем больше требует почтенья и желает В том самом городе, где барин этот был, Какой-то стихотворец жил, Который пел мужей, делами именитых, Не титлами пустыми отменитых. Писателя сего боярин попросил, Чтоб нечто и в его он славу сочинил. «Когда, - писателю вельможа говорил, - Вы что-нибудь мне в славу сочините И мне ту сделаете честь, Прославиться и вам тут также случай есть». В ответ писатель: «Извините, Я всею бы душой вам в этом услужил, Но сделать этого никак мне невозможно, Затем что я зарок такой уж положил, Чтоб не из подлого ласкательства и ложно Стихи на похвалу кого-нибудь писать, Но ими истинны заслуги прославлять». Перевод басни Геллерта «Elpin». Хемницер И. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Хлебников Велимир. Стихотворения:

Зверь + Число

Числа

Перевертень

Заклятие смехом

«Бобэоби пелись губы»

Кузнечик

«Мне видны - Рак, Овен»

«Там, где жили свиристели»

Зверь + Число

Когда мерцает в дыме сел Сверкнувший синим коромысел, Проходит Та, как новый вымысел, И бросит ум на берег чисел. Воскликнул жрец: «О, дети, дети!» - На речь афинского посла. И ум, и мир, как плащ, одеты На плечах строгого числа. И если смертный морщит лоб Над винно-пенным уравнением, Узнайте: делает он, чтоб Стать роста на небо растением. Прочь застенок! Глаз не хмуря, Огляните чисел лом. Ведь уже трепещет буря, Полупоймана числом. Напишу в чернилах: верь! Близок день, что всех возвысил! И грядёт бесшумно зверь С парой белых нежных чисел! Но, услышав нежный гомон Этих уст и этих дней, Он падёт, как будто сломан, На утёсы меж камней.

Числа

Я всматриваюсь в вас, о, числа, И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах, Рукой опирающимися на вырванные дубы. Вы даруете единство между змееобразным движением Хребта вселенной и пляской коромысла, Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы. Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы Узнать, что будет Я, когда делимое его - единица.

Перевертень
(Кукси, кум, мук и скук)

Кони, топот, инок. Но не речь, а черен он. Идем, молод, долом меди. Чин зван мечем навзничь. Голод, чем меч долог? Пал, а норов худ и дух ворона лап. А что? Я лов? Воля отча! Яд, яд, дядя! Иди, иди! Мороз в узел, лезу взором. Солов зов, воз волос. Колесо. Жалко поклаж. Оселок. Сани, плот и воз, зов и толп и нас. Горд дох, ход дрог. И лежу. Ужели? Зол, гол лог лоз. И к вам и трем с Смерти-Мавки.

Заклятие смехом

О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно! О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей! О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей! Смейево, смейево! Усмей, осмей, смешики, смешики! Смеюнчики, смеюнчики. О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Бобэоби пелись губы, Вээоми пелись взоры, Пиээо пелись брови, Лиэээй - пелся облик, Гзи-гзи-гзэо пелась цепь. Так на холсте каких-то соответствий Вне протяжения жило Лицо.

Кузнечик

Крылышкуя золотописьмом Тончайших жил, Кузнечик в кузов пуза уложил Прибрежных много трав и вер. Пинь, пинь, пинь! - тарарахнул зинзивер. О, лебедиво! О, озари! Мне видны - Рак, Овен, И мир лишь раковина, В которой жемчужиной То, чем недужен я. В шорохе свистов шествует стук вроде «Ч». И тогда мне казалось, что волны и думы - родичи. Млечными путями здесь и там возникают женщины. Милой обыденщиной Наполнена мгла. В эту ночь любить и могила могла… И вечернее вино И вечерние женщины Сплетаются в единый венок, Которого брат меньший я. Там, где жили свиристели, Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая лёгких времирей. Где шумели тихо ели, Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая лёгких времирей. В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, Закружились, зазвенели Стая лёгких времирей. Стая лёгких времирей! Ты поюнна и вабна, Душу ты пьянишь, как струны, В сердце входишь, как волна! Ну же, звонкие поюны, Славу лёгких времирей! Хлебников В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Ходасевич Владислав. Стихотворения:

Петербург

2-го ноября

Полдень

Эпизод

Рай

Петербург

Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня - и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российской, Являлась вестница в цветах, И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.

2-го ноября

Семь дней и семь ночей Москва металась В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро Пускал ей кровь - и, обессилев, к утру Восьмого дня она очнулась. Люди Повыползли из каменных подвалов На улицы. Так, переждав ненастье, На задний двор, к широкой луже, крысы Опасливой выходят вереницей И прочь бегут, когда вблизи на камень Последняя спадает с крыши капля… К полудню стали собираться кучки. Глазели на пробоины в домах, На сбитые верхушки башен; молча Толпились у дымящихся развалин И на стенах следы скользнувших пуль Считали. Длинные хвосты тянулись У лавок. Проволок обрывки висли Над улицами. Битое стекло Хрустело под ногами. Жёлтым оком Ноябрьское негреющее солнце Смотрело вниз, на постаревших женщин И на мужчин небритых. И не кровью, Но горькой жёлчью пахло это утро. А между тем уж из конца в конец, От Пресненской заставы до Рогожской И с Балчуга в Лефортово, брели, Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли? Иные узелки несли под мышкой С убогой снедью: так в былые годы На кладбище москвич благочестивый Ходил на Пасхе - красное яичко Съесть на могиле брата или кума… К моим друзьям в тот день пошёл и я. Узнал, что живы, целы, дети дома, - Чего ж ещё хотеть? Побрёл домой. По переулкам ветер, гость залётный, Гонял сухую пыль, окурки, стружки. Домов за пять от дома моего, Сквозь мутное окошко, по привычке Я заглянул в подвал, где мой знакомый Живёт столяр. Необычайным делом Он занят был. На верстаке, вверх дном, Лежал продолговатый, узкий ящик С покатыми боками. Толстой кистью Водил столяр по ящику, и доски Под кистью багровели. Мой приятель Заканчивал работу: красный гроб. Я постучал в окно. Он обернулся. И, шляпу сняв, я поклонился низко Петру Иванычу, его работе, гробу, И всей земле, и небу, что в стекле Лазурью отражалось. И столяр Мне тоже покивал, пожал плечами И указал на гроб. И я ушёл. А на дворе у нас, вокруг корзины С плетёной дверцей, суетились дети, Крича, толкаясь и тесня друг друга. Сквозь редкие, поломанные прутья Виднелись перья белые. Но вот - Протяжно заскрипев, открылась дверца, И пара голубей, плеща крылами, Взвилась и закружилась: выше, выше, Над тихою Плющихой, над рекой… То падая, то подымаясь, птицы Ныряли, точно белые ладьи В дали морской. Вослед им дети Свистали, хлопали в ладоши… Лишь один, Лет четырёх бутуз, в ушастой шапке, Присел на камень, растопырил руки, И вверх смотрел, и тихо улыбался. Но, заглянув ему в глаза, я понял, Что улыбается он самому себе, Той непостижной мысли, что родится Под выпуклым, ещё безбровым лбом, И слушает в себе биенье сердца, Движенье соков, рост… Среди Москвы, Страдающей, растерзанной и падшей, - Как идол маленький, сидел он, равнодушный, С бессмысленной, священною улыбкой. И мальчику я поклонился тоже. Дома Я выпил чаю, разобрал бумаги, Что на столе скопились за неделю, И сел работать. Но, впервые в жизни, Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы» В тот день моей не утолили жажды.

Полдень

Как на бульваре тихо, ясно, сонно! Подхвачен ветром, побежал песок И на траву плеснул сыпучим гребнем… Теперь мне любо приходить сюда И долго так сидеть, полузабывшись. Мне нравится, почти не глядя, слушать То смех, то плач детей, то по дорожке За обручем их бег отчётливый. Прекрасно! Вот шум, такой же вечный и правдивый. Как шум дождя, прибоя или ветра. Никто меня не знает. Здесь я просто Прохожий, обыватель, «господин» В коричневом пальто и круглой шляпе, Ничем не замечательный. Вот рядом Присела барышня с раскрытой книгой. Мальчик С ведёрком и совочком примостился У самых ног моих. Насупив брови, Он возится в песке, и я таким огромным Себе кажусь от этого соседства, Что вспоминаю, Как сам я сиживал у львиного столпа В Венеции. Над этой жизнью малой, Над головой в картузике зелёном, Я возвышаюсь, как тяжёлый камень, Многовековый, переживший много Людей и царств, предательств и геройств. А мальчик деловито наполняет Ведёрышко песком и, опрокинув, сыплет Мне на ноги, на башмаки… Прекрасно! И с лёгким сердцем я припоминаю, Как жарок был венецианский полдень, Как надо мною реял недвижимо Крылатый лев с раскрытой книгой в лапах, А надо львом, круглясь и розовея, Бежало облачко. А выше, выше - Темно-густая синь, и в ней катились Незримые, но пламенные звёзды, Сейчас они пылают над бульваром, Над мальчиком и надо мной. Безумно Лучи их борются с лучами солнца… Ветер Всё шелестит песчаными волнами, Листает книгу барышни. И всё, что слышу, Преображённое каким-то чудом, Так полновесно западает в сердце, Что уж ни слов, ни мыслей мне не надо, И я смотрю как бы обратным взором В себя. И так пленительна души живая влага, Что, как Нарцисс, я с берега земного Срываюсь и лечу туда, где я один, В моём родном, первоначальном мире, Лицом к лицу с собой, потерянным когда-то - И обретённым вновь… И еле внятно Мне слышен голос барышни: «Простите, Который час?»

Эпизод

…Это было В одно из утр, унылых, зимних, вьюжных, - В одно из утр пятнадцатого года. Изнемогая в той истоме тусклой, Которая тогда меня томила, Я в комнате своей сидел один. Во мне, От плеч и головы, к рукам, к ногам, Какое-то неясное струенье Бежало трепетно и непрерывно - И, выбежав из пальцев, длилось дальше, Уж вне меня. Я сознавал, что нужно Остановить его, сдержать в себе, - но воля Меня покинула… Бессмысленно смотрел я На полку книг, на жёлтые обои, На маску Пушкина, закрывшую глаза. Всё цепенело в рыжем свете утра. За окнами кричали дети. Громыхали Салазки на горе, но эти звуки Неслись во мне как будто бы скозь толщу Глубоких вод… В пучину погружаясь, водолаз Так слышит беготню на палубе и крики Матросов. И вдруг - как бы толчок, - но мягкий, осторожный, И всё опять мне прояснилось, только В перемещённом виде. Так бывает, Когда веслом мы сталкиваем лодку С песка прибрежного; ещё нога Под крепким днищем ясно слышит землю, И близким кажется зелёный берег И кучи дров на нём; но вот качнуло нас - И берег отступает; стала меньше Та рощица, где мы сейчас бродили; За рощей встал дымок; а вот - поверх деревьев Уже видна поляна, и на ней Краснеет баня. Самого себя Увидел я в тот миг, как этот берег; Увидел вдруг со стороны, как если б Смотреть немного сверху, слева. Я сидел, Закинув ногу на ногу, глубоко Уйдя в диван, с потухшей папиросой Меж пальцами, совсем худой и бледный. Глаза открыты были, но какое В них было выраженье - я не видел. Того меня, который предо мною Сидел, - не ощущал я вовсе. Но другому, Смотревшему как бы бесплотным взором, Так было хорошо, легко, спокойно. И человек, сидящий на диване, Казался мне простым, давнишним другом, Измученным годами путешествий. Как будто бы ко мне зашёл он в гости, И, замолчав среди беседы мирной, Вдруг откачнулся, и вздохнул, и умер. Лицо разгладилось, и горькая улыбка С него сошла. Так видел я себя недолго: вероятно, И четверти положенного круга Секундная не обежала стрелка. И как пред тем не по своей я воле Покинул эту оболочку - так же В неё и возвратился вновь. Но только Свершилось это тягостно, с усильем, Которое мне вспомнить неприятно. Мне было трудно, тесно, как змее, Которую заставили бы снова Вместиться в сброшенную кожу… Снова Увидел я перед собою книги, Услышал голоса. Мне было трудно Вновь ощущать всё тело, руки, ноги… Так, вёсла бросив и сойдя на берег, Мы чувствуем себя вдруг тяжелее. Струилось вновь во мне изнеможенье, Как бы от долгой гребли, - а в ушах Гудел неясный шум, как пленный отзвук Озёрного или морского ветра.

Рай

Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело - и грустно мне немножко: День за днём, сегодня - как вчера. Заяц лапкой бьёт по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете жёлтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет - магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеёю, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, - а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне. Ходасевич В. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Чёрный Саша. Стихотворение:

Чепуха

Чепуха

Трепов - мягче сатаны, Дурново - с талантом, Нам свободы не нужны, А рейтузы с кантом. Сослан Нейдгарт в рудники, С ним Курлов туда же, И за старые грехи - Алексеев даже… Монастырь наш подарил Нищему копейку, Крушеван усыновил Старую еврейку… Взял Линевич в плен спьяна Три полка с обозом… Умножается казна Вывозом и ввозом. Витте родиной живёт И себя не любит. Вся страна с надеждой ждёт, Кто её погубит… Разорвался апельсин У Дворцова моста… Где высокий гражданин Маленького роста? Самый глупый человек Едет за границу; Из Маньчжурии калек Отправляют в Ниццу. Мучим совестью, Фролов С горя застрелился; Губернатор Хомутов Следствия добился. Безобразов заложил Перстень с бриллиантом… Весел, сыт, учён и мил, Пахарь ходит франтом. Шлётся Стесселю за честь От французов шпага; Манифест - иначе есть Важная бумага… Интендантство, сдав ларёк, Всё забастовало, А Суворин-старичок Перешёл в «Начало». Появился Серафим - Появились дети. Папу видели за сим В ложе у Неметти… В свет пустил святой синод Без цензуры святцы, Витте-граф пошёл в народ… Что-то будет, братцы?.. Высшей милостью труха Хочет общей драки… Всё на свете - чепуха, Остальное - враки… Чёрный Саша. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  Чуковский Корней. Стихотворения:

Ёлка

Бутерброд

Ёлка

Были бы у ёлочки Ножки, Побежала бы она По дорожке. Заплясала бы она Вместе с нами, Застучала бы она Каблучками. Закружились бы на ёлочке Игрушки - Разноцветные фонарики, Хлопушки. Завертелись бы на ёлочке Флаги Из пунцовой, из серебряной Бумаги. Засмеялись бы на ёлочке Матрёшки И захлопали б от радости В ладошки. Потому что у ворот Постучался Новый год! Новый, новый, Молодой, С золотою бородой!

Бутерброд

Как у наших ворот За горою Жил да был бутерброд С колбасою. Захотелось ему Прогуляться, На траве-мураве Поваляться. И сманил он с собой На прогулку Краснощёкую сдобную Булку. Но чайные чашки в печали, Стуча и бренча, закричали: «Бутерброд, Сумасброд, Не ходи из ворот, А пойдёшь - Пропадёшь, Муре в рот попадёшь! Муре в рот, Муре в рот, Муре в рот Попадёшь!» Чуковский К. Биография и стихотворения (на другой странице).

 !  «Победа была и победа останется». Р. Казакова

Помогите найти полный текст песни на стихи Риммы Казаковой со словами:

Победа была и победа останется Текст прислал наш читатель X.

Победа останется

Забудем сегодня про все наши беды, Забудем вражду, будем выше обид, Сегодня великий день нашей Победы, О Родине сердце поёт и болит. Проходят года, Боль и радость не старятся, Победа была и Победа останется, Победа была и Победа останется. Пусть вам рукоплещут все люди и страны, Пусть помнят народы о доблестных днях, О вас, дорогие друзья, ветераны, О пыльных дорогах, о давних боях. Проходят года, Боль и радость не старятся, Победа была и Победа останется, Победа была и Победа останется. Победа - веди нас, Победа - прости нам, За тех, кто всей кровью тебя оплатил, Но знает планета и верит Россия, Что тот победит, кто тогда победил. Мы вспомним о былом За майским столом, Пусть сердце болит, Чаша горя испита, Никто - не забыт, и ничто - не забыто! Проходят года, Боль и радость не старятся, Победа была и Победа останется, Победа была и Победа останется. Победа! Победа! Музыка - В. Боровиков.

 !  «А любопытно, чёрт возьми» Н. Асеев

Здравствуйте, Виктор! Спасибо Вам за интересный и душевный сайт!

А попала я к Вам в поисках одного стихотворения Николая Асеева - не нашла, как не нашла нигде в сети. Стихотворение, вроде бы, называется "В конце концов", и там есть такие строки - они цитируются в воспоминаниях И. С. Шкловского:

А любопытно, чёрт возьми, Что будет после нас с людьми - Ведь вот ведь дело в чём! Какие платья будут шить? Кому в ладоши будут бить? К каким планетам плыть? … и в статье о Майе Михайловне Плисецкой:
Открыть хотя б один бы глаз, Взглянуть хотя б один бы раз, Что станет после нас… Какие платья будут шить, Кому в ладоши будут бить?.. Ещё я где-то читала, что, вроде бы, эти стихи были написаны по мотивам Роберта Бёрнса. Очень хотелось бы прочесть их целиком и узнать их историю. Спасибо!
Всего Вам и Вашему сайту наилучшего! Наталья (4 июля 2010). Ещё нашлись в Сети такие варианты: А любопытно, черт возьми, что будет после нас с людьми. Какие платья будут шить, кому в ладоши будут бить? Что станется потом?.. А интересно, черт возьми, Что будет после нас с людьми, Что станется потом… Какие платья будут шить, Кому в ладони будут бить, Тирлим-тирлим-бим-бом… Но как же выглядит всё стихотворение на самом деле? (В.П.) Стихотворение В конце концов найдено с помощью нашего читателя X.

 !  «Венера»

Виктор, помогите найти стихотворение «Венера». Автора не знаю, но помню такие слова: «Потом другие звёзды загорятся, они её, возможно, и затмят…»
NN
1 января 2011

В Сети нашлось вот такое стихотворение; автор его, возможно, ленинградский поэт А. Фенёв:

Венера

И атмосферой едкой ты одета, И адским солнцем выжжена вода. Ты, может быть, ужасна, как планета, Но, как звезда… прекрасна как звезда! Давно когда-то радостно встревожив, Не тем ли светом ты тревожишь вновь? Все говорят, ты на любовь похожа. Наверное, на первую любовь. Ни лабиринтов нет, ни паутины, И ты взойдёшь ещё до темноты, Светлынь кругом, на небе ни единой Звезды… и ты, одна лишь только ты. Потом другие звёзды загорятся, Они тебя возможно и затмят; И от звезды к звезде начнёт метаться Восторженный и ненасытный взгляд. Но всё напрасно, знаю, всё напрасно, Они горят на своде темноты, Сначала те, другие, звёзды гаснут, И долго-долго светишь только ты. Потом ты снишься, и в лучах рассвета, Бывает так, ты вспыхнешь иногда, Что будто сам я на Венере где-то, Где адским солнцем выжжена вода.

 !  «О нищем». Это - Мережковский.

Помогите, пожалуйста!

Отец очень любил стихотворенье, о нищем, пробравшемся ночью в храм, пытавшемся украсть драгоценный камень изо лба каменного божества. О том, как выслушав исповедь нищего, божество само склонилось к ладоням вора.

Пожалуйста, помогите узнать, как называется это стихотворенье и кто автор.

С уважением, Юрий.

(15.07.2007)

Сакья-Муни

По горам, среди ущелий тёмных, Где ревел осенний ураган, Шла в лесу толпа бродяг бездомных К водам Ганга из далёких стран. Под лохмотьями худое тело От дождя и ветра посинело. Уж они не видели два дня Ни приютной кровли, ни огня. Меж дерев во мраке непогоды Что-то там мелькнуло на пути; Это храм, - они вошли под своды, Чтобы в нём убежище найти. Перед ними на высоком троне - Сакья-Муни, каменный гигант. У него в порфировой короне - Исполинский чудный бриллиант. Говорит один из нищих: «Братья, Ночь темна, никто не видит нас, Много хлеба, серебра и платья Нам дадут за дорогой алмаз. Он не нужен Будде: светят краше У него, царя небесных сил, Груды бриллиантовых светил В ясном небе, как в лазурной чаше…» Подан знак, и вот уж по земле Воры тихо крадутся во мгле. Но когда дотронуться к святыне Трепетной рукой они хотят - Вихрь, огонь и громовой раскат, Повторённый откликом в пустыне, Далеко откинул их назад. И от страха всё окаменело, - Лишь один - спокойно-величав - Из толпы вперёд выходит смело, Говорит он богу: «Ты неправ! Или нам жрецы твои солгали, Что ты кроток, милостив и благ, Что ты любишь утолять печали И, как солнце, побеждаешь мрак? Нет, ты мстишь нам за ничтожный камень, Нам, в пыли простёртым пред тобой, - Но, как ты, с бессмертною душой! Что за подвиг сыпать гром и пламень Над бессильной, жалкою толпой, О, стыдись, стыдись, владыка неба, Ты воспрянул - грозен и могуч, - Чтоб отнять у нищих корку хлеба! Царь царей, сверкай из тёмных туч, Грянь в безумца огненной стрелою, - Я стою, как равный, пред тобою И высоко голову подняв, Говорю пред небом и землёю: «Самодержец мира, ты неправ!» Он умолк, и чудо совершилось: Чтобы снять алмаз они могли, Изваянье Будды преклонилось Головой венчанной до земли, - На коленях, кроткий и смиренный, Пред толпою нищих царь вселенной, Бог, великий бог, лежал в пыли! Это - искомое стихотворение Д. Мережковского «Сакья-Муни». А помог нам его найти (3 октября 2010) поэт Юрий Болдырев из Киева.

 !  О стихотворении Твардовского

Здравствуйте! Буду очень благодарна, если Вы мне пришлете стихотворение «Жестокая правда» Твардовского. Я не смогла найти его в библиотеке.

С уважением, ученица 11 класса Юлия.

(19.03.2008) Не прошло и 3-х лет… Юлия уже, наверно, давно студентка. Но - всё же:
Жестокая память
(26.04.2010)

 !  О Евтушенко

Когда-то очень давно мне попался маленький сборник стихов Евтушенко, там было стихотворенье про автомат, проигрывающий пластинки (куда монетки кидаешь и ставишь песню). Там были такие строчки:

«Тишина опасна, нелояльна она, мыслями беременна тишина…»

(насчет знаков препинания не уверена, что правильно). Обыскала всю сеть, но этого стихотворения не нашла. Может ты сможешь помочь?

Заранее спасибо! Эльвина.

(12.09.2007) Это стихотворение - «Монолог автомата-проигрывателя» (Е. А. Евтушенко. Катер связи. М.: Молодая гвардия, 1966). Помог найти его 17.11.2009 Юрий Онохов из Великого Новгорода. Спасибо ему!

Монолог автомата-проигрывателя

Я - автомат в кафе на рю Жосман. В моём стеклянном чреве пластинки на смотру. Я на радость вам и на ужас вам целый день ору, целый день ору. Тишина опасна. Нелояльна она. Чтобы её не было, внимательно слежу. Мыслями беременна тишина. Вышибалой мыслей я служу. Сам хозяин ценит работу мою. Ловко я глотаю за сантимом сантим. Запросы клиентуры я сознаю - я ей создаю грохочущий интим. Вам Джонни Холлидея? Сильвупле! От слабости дрожит соплюшка под Бриджит. Пластмассовыми щупальцами роюсь в себе, и вот он, её Джонни, под иглой визжит. Седенький таксист присел на стул, приглядываясь к людям, будто к миражу. Что вы заскучали, мсье подъесаул? Я вам «Очи чёрные» вмиг соображу. Входит в дверь старушка. С нею - мопс. Кофе и ликёру? Сильвупле, мадам! Я вам перекину в юность вашу мост - арию Карузо я поставлю вам. Только иногда о своей судьбе тревожно размышляю, тамуре запустя, какую бы пластинку я поставил сам себе. А я уже не знаю. Запутался я. Может быть, ничто до меня не дошло, может быть, ничто не пришлось бы по нутру. У автомата вкуса быть не должно. За что мне заплачено, то я и ору.

 !/?  Межиров. «Профессионалы»

Доброго времени суток!

Недавно нашел ваш сайт, очень нравится ваша подборка стихов, открыл для себя много имен. Сегодня вспомнил интересный отрывок из стихотворения Межирова. Его очень часто цитируют, но к сожалению полного текста я не нашел. Цитата:

Да пребудут в целости, Хмуры и усталы, Делатели ценности, Профессионалы.

Не могли бы Вы переслать по почте или опубликовать на своей странице это стихотворение? Спасибо. Станислав Пр-----ский. Ставрополь.

(29.03.2009) Стихотворение «Мастера»
Помог найти его 11.10.2009 наш читатель Artem Khachaturyan.
Спасибо, Артём!
Но - есть вариант с ещё 8-ю строками. Видел ли кто-нибудь его напечатанным?

 !  Это - М. Алигер! «Я не хочу тебя встречать зимою»

Здравствуйте, Виктор!

Спасибо Вам большое за Вашу интересную интернет-страницу со многими стихотворениями известных поэтов и их биографическими данными. Некоторые стихи я нашла у Вас на странице после долгих поисков в интернете.

Вот одно стихотворение я никак не могу найти, может быть, Вы мне поможете?! Кто автор я не помню; помню только такое начало или отрывок: (За правильность я не ручаюсь)

Я не хочу тебя встречать зимою, В моей душе ты будешь жить отныне Весенний, с непокрытой головою, Как лучший день мой, как мечта о сыне.

Я была бы Вам очень благодарна, если бы Вы смогли мне помочь.

С наилучшими пожеланиями, Алия Л---е.

(08.10.2008) Это - Маргарита Алигер!
Стихотворение «Человеку в пути».
Помог его найти 11.10.2009 наш читатель Artem Khachaturyan.
Спасибо, Артём!

 !  Нет, это - не Роберт Рождественский!

Здравствуйте! Был на Вашем сайте и у меня родился вопрос:

действительно ли Роберт Рождественский автор стихотворения «Я в глазах твоих утону, можно?». Если Вы владеете точной информацией, буду весьма признателен за ответ. Я решил написать музыку на эти строки, но запутался совсем, потому что вариантов этого стиха в интернете как грибов после дождя.

Заранее спасибо за внимание :-)

С уважением, Игорь Г----ш.

(23.08.2008) Из письма Ксении Рождественской (20.09.2009):

«…Мы … не помним такого стихотворения. Скорее всего, это какая-то стилизация, и текст не его.»


Источник: http://er3ed.qrz.ru/er3ed-poems-help.htm

Закрыть ... [X]

Cached Аня руднева и ее тату

Как сделать маску козлёнка своими руками «Черная магия» читать - knigosite. org
Как сделать маску козлёнка своими руками Веррукацид средство для удаления бородавок, папиллом и
Как сделать маску козлёнка своими руками Гербера. Выращивание и уход в домашних условиях. Гербера
Как сделать маску козлёнка своими руками Димас и Марго - Утром Тебя Разбужу Поцелуем - Текст Песни
Как сделать маску козлёнка своими руками Играть в Ребенок Рапунцель - Игры уход за малышами, рапунцель
Как сделать маску козлёнка своими руками Как вывести паразитов из организма человека таблетки: очищение
Как сделать маску козлёнка своими руками Как заточить карандаш без точилки в школе - wikiHow
Карвинг / Химическая завивка и выпрямление волос / Кошка поцарапала кожаную куртку форум Крем для загара Отзывы покупателей Маникюр Википедия Массаж шеи и плеч расслабляющий за 15 минут Новый пони креатор Отзывы покупателей о. - m Салоны красоты в переулке Сивцев Вражек - адреса и услуги Следы от простого карандаша (грифеля) на ткани